Ozymandias

      Чифую с трудом верил себе. Не мог он поверить и Такемичи. Не мог принять то, что Дракен мёртв. Он не мог поверить, что Такемичи всё ещё жив. И не мог поверить, что у него хватило смелости сказать ему что-то настолько жестокое. Он хотел извиниться, сказать, что это неправда, что это не его вина, но Такемичи успел первым. "Всё в порядке, Чифую", - сказал он, хриплым от усталости голосом. Блеск в его глазах давно исчез, не осталось ни малейшего следа; лишь тёмно-синий цвет отчаяния. "Это всё моя вина." Он сказал это шёпотом, словно Чифую не было в комнате, будто он говорил это не в первый раз или думал об этом. Казалось, он говорил это самому себе, пытаясь справиться с реальностью их ситуации. Он говорил это так, словно речь шла не только о смерти Дракена, но и всех остальных. Чифую хотел возразить, сказать, что ему жаль, но не смог. Губы словно склеились. Скорее всего, он не мог ничего сказать, потому что в глубине души часть его самого в это верила. Часть Чифую не могла этого отрицать. И за это он чувствовал себя отвратно. Такемичи вздохнул, его глаза, пустые и холодные, устремились к окну, в них не было даже искры интереса. "Я устал", - прошептал он, на его и без того потрескавшихся губах появилась трещина. И Чифую знал, что он не имел в виду желание спать. Чифую резко встал, не выказывая ни малейшего сожаления. Вытерев слёзы с глаз, он двинулся к двери. Перед тем как уйти, он сказал, не сдержав желчи в голосе: "Выздоравливай поскорее. Чтобы я мог избить тебя от всего сердца." Он упустил то, как улыбнулся Такемичи, когда он это сказал, хотя и услышал: "С нетерпением этого жду." Чифую резко захлопнул за собой дверь, по щекам текли горькие слёзы. Он никогда не забудет, как выглядел Такемичи. Мальчик, которого он считал своим лучшим другом, дорогим для него человеком. Он был смелым и добрым, с сердцем, способным вместить весь мир. И всё же эти бездонные глубины отчаяния, глаза, такие пустые и холодные, наверняка будут преследовать Чифую до конца его дней. Он не мог поверить, что свет, который сиял так ярко, так просто погас. А ещё больше он не мог поверить в то, что допустил это. Он не мог поверить, что был так несведущ в мире, в котором жил Такемичи. И всё же, когда мальчик с дерьмовыми светлыми волосами вздрагивал от всякого громкого звука, когда его глаза наполнялись отчаянием, которого Чифую никогда раньше не видел, когда Такемичи постоянно жаловался на кошмары по ночам. И когда он наконец не выдержал и рассказал Чифую правду, о смертях, которые видел, о пролитой крови, об аде, в котором он снова и снова оказывался. Сами истории были захватывающими, Чифую с трудом мог поверить, что его лучший друг испытал всё это на собственном опыте. Особенно когда он сказал, что уже пережил временную линию, в которой Дракен умер, а Томан окрасился кровью. Чифую не хотел думать о том, что произойдет, особенно сейчас, когда Майки был гораздо более нестабилен, чем когда-либо прежде. Он взглянул на Хинату, милую девушку с нахмуренными бровями и нетвёрдой походкой, держащую вазу с цветами. "С ним всё будет хорошо, Хина. Всё будет хорошо", - сказал он. Лгал ли он? Возможно. Хината выглядела так, словно поверила ему. Чифую тяжело сглотнул. Она поверила ему, а он не мог поверить даже себе. Всё ли будет хорошо? Я не знаю. (Надеюсь, что да.)

***

      Звонок посреди ночи не был для него чем-то обычным. В большинстве случаев он целенаправленно их игнорировал. Но это была Хина, разве он мог игнорировать её. Он вверил благополучие Такемичи в её руки, зная, что она прекрасно сможет о нём позаботиться сама. Поэтому, если она позвонила ему поздно ночью, значит, было что-то не так. И, к сожалению, он оказался прав. "У Такемичи случился приступ", - всхлипывая, сказала она. Чифую резко вскочил: "Что?". Бедная девочка лишь икнула, блондину было её искренне жаль "Он просто... ни с того ни с сего начал кричать и дёргаться. Он пытался... он пытался выдернуть капельницы и повредил кислородную маску...", - объяснила она с придыханием, пытаясь успокоиться. "...Они были вынуждены дать ему седативное. Чифую..." Он не мог говорить. Из уст не вырвалось ни слова. На мгновение он забыл, как дышать. Подсознательно вздымая грудь, вверх, вниз, вверх, вниз. Он слышал лишь слабое сопение Хинаты сквозь звон в ушах. Глаза жгло, но слёзы не текли. "...Пожалуйста," - взмолилась она, - "ты должен прийти к нему." Чифую не хотел. Он не хотел. Не мог. Он не должен был. Что случится, когда Такемичи увидит его? Испугается? Закричит? Расплачется, попытается снова причинить себе боль? Или... он просто замолчит? Будет вести себя так, словно Чифую не существует, будто они не прожили вместе буквально несколько жизней. Чифую не думал, что сможет это выдержать. Но вопреки здравому смыслу и вою внутри себя, сказал: "Хорошо." Хината пожелала ему всего хорошего и вежливо попросила поторопиться. Когда звонок закончился, Чифую даже не пошевелился. Он даже не попытался встать с кровати. Видеть Такемичи не хотел. Пока. А может быть, и никогда больше. Но ужас, через который прошла Хина, настолько довёл её, что она обратилась за помощью к Чифую. Он должен был. У него не было другого выбора. Пока он сидел в темноте, мимо проехала пара машин, мигая фарами в его окно, а потом они исчезли и больше не возвращались. Чифую почувствовал, как его охватывает странное чувство. Что бы сделал Такемучи? Для него это была странная мысль. Поскольку всё, чего он хотел, это избегать мальчика любой ценой, было странно, что его мысли так легко переключились в его сторону. Он вспомнил, как Такемичи рассказывал ему, сколько раз он хотел сдаться, покончить со всем этим, сколько раз он говорил себе, что не сможет этого сделать, что он слишком слаб, что просто недостаточно хорош. И всё же Такемичи всегда старался изо всех сил. Постоянно пытался. Прыжки во времени не были для него чем-то, чего он желал, но в итоге ему пришлось это делать. Потому что он был слабым, и потому что слишком много заботился. Чифую был не таким. Но знал, что Такемичи сделал бы то же. И поэтому он заставил себя встать, холодный ковёр спальни касался ног. Ещё одна вспышка света в окне, только на этот раз она была очень размытой. Чифую поднял руку, чтобы протереть глаза, и с удивлением обнаружил, что его щёки мокрые. И хотя он пытался, но не мог остановиться. Он тёр их, пытаясь стереть стыд, но ничего не получалось. Его губы дрожали, дыхание перехватывало, и вскоре всхлип, такой болезненный, пронзил всё его тело. Сердце сжалось, прижавшись к рёбрам. Это было больно, так больно, что почти напугало его. Его грудь вздымалась и опадала, а лёгкие молили о воздухе, который он не мог дать. Он закричал. Горло разрывалось, переполненное эмоциями, которые он не мог точно определить. Руки Чифую вцепились в грудь, разрывая рубашку, хотелось залезть под кожу и вырвать собственное сердце. Избавиться от того, что причиняло ему такую боль, потому что, чёрт возьми, с него хватит. Чифую был сыт по горло. Его лучший друг нуждался в нём, а он лежал в своей комнате, не желая ничего с этим делать. С него хватит. Такемичи должен уметь держать себя в руках. Несмотря ни на что, этот идиот никогда не был совершенно беспомощным, так что же изменилось? Почему он не мог просто встать, подняться на ноги и пройти через всё это с улыбкой на лице, как раньше? Чифую с воем швырнул телефон через всю комнату, не переживая, что тот разобьётся. С него хватит. Такемучи когда-нибудь чувствовал себя так?, - внезапно задался он вопросом. И едва не рассмеялся. Естественно, Хината не стала бы звонить так поздно ночью, если бы нет. Отчаяние, страх, сожаление и неизжитое горе скопились внутри него, и он просто сорвался. С Чифую было достаточно. (Такемичи был сыт по горло.) Телефон Чифую зажужжал на полу, упав на пол, но он не стал отвечать. Он видел, как промелькнуло на экране имя Хины, но просто безразлично уставился на него. Его глаза казались сухими, а кожа на щеках горела от высохшей соли. Он чувствовал, как скрежетали зубы, цепляясь за полость рта и разрывая её. Вкус железа освежал. Телефон снова зазвонил, и Чифую, шаркая отяжелевшими ногами, подошёл. Свет резанул по уставшим глазам, и он нажал на кнопку автоответчика. Чифую стиснул в руке кусок пластика, чувствуя, как гнев перерастает в ярость. Он не был жалким. Почему же тогда он просто стоял столбом? Он не был похож на Такемичи. Он не плакса. Он не слабак. Он не раздолбай. У него не такое большое сердце и не такая широкая улыбка. У него нет его смелости или решительности. Чифую совсем не похож на него. Чифую – не павший герой. Он практически выбежал из дома, оставляя за собой шквал теней.

***

      Есть такая поговорка. Простая, которую знал каждый ребёнок, каждый взрослый, каждый пенсионер. 'Всегда ожидай неожиданного.' Просто, легко и понятно. И всё же количество случаев, когда всё шло не так, потому что люди не думали наперёд, было почти астрономическим. И всё же эта поговорка – не столько правило, сколько предупреждение. Похоже, что люди просто были не в силах ему последовать. Чифую – один из тех несчастных, кому пришлось учиться на собственном опыте. Когда он явился, его встретила рыдающая Хината. Плачущая и совершенно бессвязная, но было видно, что она злилась на Чифую за то, что тот не отвечал на звонки. Девушки – сложная и одновременно простая штука, и благодаря вежливым скупым извинениям Чифую легко простили. Он не мог представить, в какой ярости будет та, когда Такемичи проснётся. А затем его обняли, в чём они оба нуждались. "Прости, что звонила тебе так поздно. Я просто не знала, кому ещё можно было бы обратиться", - сказала она. Блондин покачал головой: "Нет, всё в порядке", - шепотом сказал он. (Всё было не в порядке, но он не стал ей этого говорить). "Он будет в отключке некоторое время. Врачи сейчас очень внимательно следят за ним", - объяснила она. "Я так испугалась". Чифую сжал её в объятиях, надеясь, что это её успокоит: "Такемичи сильный, ты же знаешь. С ним всё будет хорошо." Он отпустил её, позволив утереть слёзы. Девушка выглядела опустошённой. Её волосы были кое-как убраны назад, одежда выглядела слегка потрёпанной, а под опухшими глазами, залегли тёмные круги. Такемичи не заслуживал такой девушки, как она. И уж точно не заслуживал, чтобы над ним рыдали. (Ну вот, он уже лицемерит) "Тебе пора домой, Хина. Наото, наверное, переживает за тебя", - сказал он. Хината нахмурилась, понимая, что Чифую прав. "Тебе не пойдет на пользу, если ты останешься здесь и будешь нервничать" Девушка тихо вздохнула и кивнула. Она уже было собралась что-то сказать, но Чифую перебил её. "Я останусь с ним вместо тебя и дам тебе знать, если что-то случится." Чифую положил руку ей на плечо, как это делал Такемичи: "Иди домой и отдохни. Он бы не хотел, чтобы ты так убивалась." (Он этого не заслуживал) Слова были горькими на вкус, но, похоже, Хината получила тот лёгкий толчок, в котором нуждалась. После того, как он убедился, что она ушла, Чифую вошёл в комнату впервые менее чем за сутки. Такемичи выглядел хуже, чем когда-либо. Он был без сознания, с перевязанными руками, в том месте, где в его руку была введена капельница, виднелась свежая кровь. Он поморщился, вспомнив, как Хина рассказывала, что тот пытался их вырвать. Он сел на одно из кресел, самое дальнее. Несмотря на обещание, данное Хинате, Чифую не собирался задерживаться. В глубине души он чувствовал себя виноватым, но, несмотря на то, что мальчик спал, Чифую ощущал, что Такемичи не хотел его видеть. Он сложил руки на груди и протяжно вздохнул. "Как бы я хотел, чтобы ты был рядом... Баджи-сан. Чтобы сказать мне, что делать." Затем он хмыкнул: "Должно быть, я и правда схожу с ума, если прошу помощи у призрака." Он провёл глазами по слабо вздымающейся и опадающей груди Такемичи, его болезненно-бледной коже, слегка запавшим глазам и жирным светлым волосам. Чифую заметил проглядывающие из-под них тёмные корни. Интересно. Он никогда бы не подумал, что натуральный цвет волос Такемичи – чёрный. Может быть, коричневый, или какой-нибудь необычный, как у Атсуши или Хинаты, розовый или рыжий. Но, само собой, это был обычный чёрный цвет. Писк кардиомонитора начал раздражать его, и острое желание просто отключить эту чёртову штуку от розетки охватило его так быстро, что стало тошно. Он уставился широко раскрытыми глазами на лежащего на кровати мальчика, и вскочил на ноги. Он бросился в туалет, тошнота накатывала почти болезненно. Его охватила дрожь, а прилив адреналина едва не сшиб его с ног, когда он изверг из себя то немногое, что успел съесть. Его жгло и мутило. Живот свело, и стало трудно дышать. На глаза навернулись слёзы, и он со всей дури ударил кулаком по сиденью унитаза. А потом просто стоял на коленях. Едва дыша. Не в силах поверить. Чифую не мог в это поверить. На долю секунды, которой хватило лишь на то, чтобы всё понять... неужели он действительно думал о том, чтобы убить своего друга? На него нахлынула ещё одна волна тошноты, он напрягся и замер, надеясь, что чувство вины так же внезапно выплеснется наружу, но этого так и не произошло. Он не мог загладить свою вину. Никогда. И это будет секрет, который он унесёт с собой в могилу. Когда он окончательно убедился, что тошнота прошла, то встал на дрожащие ноги. В надежде избежать головокружения он упёрся в стену, с трудом удерживаясь на ногах. Чифую поднял голову и встретился с собственным взглядом в зеркале. Если Хината выглядела разбитой, то он сам выглядел как дерьмо. Его волосы растрепались и прилипли к потному лбу, под глазами виднелись красные ободки, лицо побледнело, а сам он выглядел так, словно не спал несколько недель. Чифую почти смеялся над собой. Менее чем несколько часов назад он говорил себе, что не жалок, что не слаб, и эти мысли придали ему смелости, чтобы прийти. И всё же он пришёл. Пытаясь очистить свои грехи самым классически жалким способом. Ни черта не делая. Порывшись в шкафчике под раковиной, он нашел одноразовую зубную щётку и немного зубной пасты. Чифую помнил, как мама ругалась на него за то, что он не чистил зубы после рвоты, потому что желудочная кислота разъедала зубы. К тому же у него было бы меньше шансов снова почувствовать тошноту, если бы во рту был привкус паршивой больничной зубной пасты, а не обеда с привкусом сатаны. Он лениво почистил зубы, проглотив частичку зубной пасты, чтобы добраться до задней стенки горла. В грёбаной больнице не было ополаскивателя для рта, так что ему пришлось импровизировать. Он отбросил зубную щётку и встал в дверном проёме ванной. Снова посмотрел в зеркало и на этот раз улыбнулся грустной напряжённой улыбкой. Чифую стало интересно, что бы подумал Баджи, увидев его в таком виде. Он нахмурился. Это не имело значения. Его взгляд переместился на спящую фигуру. Чифую задумался, захочет ли Такемичи оставаться в подобном состоянии. Не обращая внимания на мир и его проблемы. Просто блуждать по своим собственным мечтам и фантазиям, где всё идеально. Где все живы и здоровы, и ничего не случилось. Мир, в котором есть всё, кроме настоящего. "Ты хуже всех", - прошептал он. Чифую хотелось, чтобы он мог сделать то же самое. Оказаться в подобном сне. В мире, где он и Баджи могли бы разделить ещё одну якисобу, как делали это раньше. Он ушёл, не сказав больше ни слова.

***

      Ночь была тихой. Его раны ещё не до конца зажили, но к этому моменту его это уже не волновало. Ни капельки. Накинутый на голову капюшон скрывал юношу от ночных любопытных глаз. Ноги отяжелели, а голова поникла. Его глаза видели лишь бездонное небо и унылую серость тротуара, освещённую лишь тусклыми уличными фонарями. Свет обжигал глаза. Он столкнулся лицом к лицу с магазином со старыми ретро-лампами и смрадом алкоголя и сигарет. У него почти не было с собой денег, а руки и ноги слишком сильно болели, чтобы идти и затевать драку. Но он подумал, что, наверное, сможет засунуть в карман парочку конфет или чипсы и заплатить только за газировку. Приняв во внимание этот дерьмовый вариант, он решил так и сделать. Войдя в здание, он увидел заляпанную плитку, кассиршу, которая явно была не в восторге от своей работы, громко работающие кулеры с различными энергетическими напитками, газировкой и алкоголем. Одна из лампочек в дальнем углу мерцала. У кассирши во рту была сигарета, но она потушила её, как только увидела вошедшего. Он хотел сказать ей, что не важно, что ему всё равно, но в то же время и безразлично. Она казалась очень скучающей, и, несмотря на то, что он выглядел очень подозрительно, та не очень-то интересовалась тем, что он делал. Юноша бродил по жалким рядам различных жирных продуктов и тошнотворно сладких конфет. Он тупо смотрел на всё это, тихонько вздыхая при виде различных вариантов. Ему не очень хотелось принимать решение самому. Наблюдая за женщиной за прилавком и заметив, что она отвлеклась на свой телефон, он незаметно подхватил пакет, достаточно большой, чтобы поместиться в кармане, и спрятал подальше от посторонних глаз. Он даже не придал значения, что дверь в магазин открылась. Не заметил, как к нему подошёл новый посетитель. Однако он удивился, услышав знакомый голос: "Ты серьёзно собираешься это украсть?" Он поднял взгляд и столкнулся лицом к лицу с человеком, которого когда-то считал другом. Его глаза смотрели ему в самую душу, когда он протянул руку и схватил пакет с чипсами. Стараясь скрыть боль, поморщился, прижав руку к ноющей пояснице. "Должен признаться, я не думал, что ты так низко падёшь, Такемичи", - выругался Какучё, выхватывая из его рук пакет. У Такемичи не хватило сил, чтобы огрызнуться, но он грубо отдёрнул руку. "Не читай мне нотаций, Каку-тян." Он выплюнул это некогда ласковое и приятное прозвище с горькой апатичной ноткой. Какучё вздохнул: "Как ты выбрался из больницы? Я знаю, что они тебя не выписали." Такемичи усмехнулся: "Я сбежал. Со мной всё хорошо". Это было совершенно неправдоподобно, но Какучё решил ничего не говорить. Он уставился на пакет с чипсами, который пытался украсть парень, и пришёл к очевидному выводу, что у Такемичи не было денег. Раз он сбежал из больницы, значит, вероятнее всего, не собирался идти домой. "Давай я куплю это", - предложил он. Такемичи скептически поднял бровь: "А? Если хочешь, давай, можешь не спрашивать у меня." Какучё покачал головой: "Нет, я имею в виду. Позволь мне купить это для тебя." Белокурый блондин моргнул, расширив глаза. Честно признаться, такого он не ожидал. Он скорее предполагал, что его отругают, или что Какучё сдаст его женщине за прилавком, которой, вероятно, было бы всё равно. Он стал удивительно уязвимым, не похожим на того грубого хулигана, которого он пытался изобразить. "Ты серьёзно? Точно?", - спросил он. Впервые за всё время Какучё улыбнулся: "Конечно, я уверен. Если ты чего-то хочешь, просто скажи." Такемичи сглотнул, чувствуя себя смущённым по очень странной причине. Какучё всегда был для него кем-то особенным, и, несмотря на годы, проведённые порознь, тот всегда видел его насквозь. Это было настолько же приятно, насколько и раздражающе. "А можно мне... и содовой?", - пробормотал он, натягивая капюшон, чтобы скрыть лицо. Какучё негромко хихикнул: "Я знаю, что больничная еда не такая уж и вкусная. Бери всё, что хочешь." Такемичи готов был заплакать. Он почти хотел этого. Чтобы кто-то, кто ему дорог, обращался с ним так по-доброму. Будто бы он не неудачник, будто бы он не полный тупица. Словно он не ребёнок, сбежавший из больницы и пытавшийся украсть пакет чипсов в захудалом магазинчике. Какучё взял то, что хотел, а Такемичи – газировку и маленькую упаковку конфет. Какучё заплатил за всё, как и обещал. Они вышли на улицу и сели на одну из скамеек неподалеку. "Я обязательно отплачу тебе за это", - сказал Такемичи, взяв свою газировку, которую держал Какучё. Тот добродушно улыбнулся и покачал головой: "Не стоит, Такемичи. Ничего страшного." Но блондин всё равно нахмурился. Он знал, что это правда, потому что Какучё никогда не хотел получить от него что-то взамен, а Такемичи нечего было дать. Банка зашипела и прыснула, стоило её открыть. Насыщенный вкус и пузырьки освежали пересохший язык и горло. Но в то же время и обжигали. Такемичи сделал три глотка подряд, прежде чем ему пришлось сделать передышку, чтобы жидкость не потекла из носа. Какучё захихикал, находя это отчаянье забавным. Только потому, что оно напоминало ему о ребёнке, отчаянно желающем полакомиться сахаром, и о забавном ощущении пузырьков, шипящих на языке. "Знаешь, - начал он, - мне не хочется об этом говорить, но почему ты тайком сбежал из больницы?" Такемичи засунул чипсы в рот, сделав несколько громких хрустов, прежде чем ответить. "Потому что я в порядке. Мне больше не нужно было там находиться." Какучё нахмурился: "Вряд ли. Ты скривил мину, стоило мне прикоснутся к тебе, а ещё я слышал от твоей девушки, что у тебя сегодня был приступ." Такемичи нахмурился, и сделал длинный глоток своего напитка, почти выпив половину одним глотком. Он посмотрел на пакет с чипсами, лежащий у него на коленях, и понял, что аппетит пропал. "Это ерунда," - ответил он, - "абсолютный пустяк." "Чушь собачья," - процедил Какучё, - "им пришлось дать тебе успокоительное. Это не пустяк, Такемичи." Блондин зарычал: "Почему для тебя это так важно? Это же не имеет значения! Это не важно. Это ерунда. Я в порядке." Какучё заметно смягчился, причём настолько, что у Такемичи едва не помутилось в голове. Он свёл брови, а его обычно широкие плечи опустились. Он почти чувствовал себя виноватым. "Почему ты не можешь мне сказать?", - мягко попросил он. "Почему тебя так беспокоит, что я волнуюсь о тебе? Что твоя девушка переживает за тебя?" Такемичи открывал и закрывал рот, но так и не нашел слов. Снова и снова он прокручивал в голове подобные разговоры, и каждый раз у него находился какой-то ответ. Но сейчас, в реальности, все заранее подготовленные ответы будто канули в лету. "Я хочу знать, что творится в твоей голове, Такемичи". Блондин по-прежнему молчал, забыв про открытый пакет с чипсами. "Почему тебя волнует, что людям не всё равно?" Он вскочил на ноги, бросив чипсы на землю и опрокинув полупустую банку газировки. Обхватив руками воротник куртки Какучё, заставив того смотреть ему в глаза. И прошипел. "Потому что меня не должно было быть!" Гетерохромные глаза Какучё расширились, заметив, как в мутных глазах Такемичи блеснули слёзы разочарования. Это, конечно, удивило его, учитывая, что он не видел почти никаких эмоций со стороны Такемичи в течение всей ночи. "Дракен-кун, Баджи-кун, Эмма-тян и Изана! Они все мертвы из-за меня! Я должен был спасти их, но не смог! Это..." Его голос сменился рыданиями и трясущейся икотой. Руками он отчаянно цеплялся за воротник рубашки друга. Какучё ничего не сказал, что, вероятно, было наилучшим решением для них обоих. "Всё должно было быть не так..." Прежде чем он успел пожалеть о том, что сделал, Какучё протянул руки и осторожно обнял друга, а тот зарыдал у него на груди. Вопли, слёзы, боль от того, что произошло... Какучё не хотел даже думать о том, как долго он это сдерживал. "Такемичи," - тихо начал он, - "пожалуйста, не бери на себя всю вину. Это не поможет." Он нежно погладил блондина по затылку, не касаясь непосредственно его волос. Это успокаивало их обоих. Он взглянул на небо, блики уличных фонарей портили приятный тёмный оттенок ночного неба. "Я знаю, что это больно. Но что есть, то есть, и ты должен понять, что ничего не мог сделать. Кисаки нашёл бы способ вмешаться." Такемичи шмыгнул: "Но..." Какучё мягко остановил его: "Я не знаю, что будет с будущим, учитывая то, как обстоят дела сейчас." Он сглотнул, не решаясь сказать то, что хотел. Он ещё не до конца обдумал эту идею и последствия того, что может произойти. Но его друг страдал, весь преступный мир страдал из-за банды Канто Манджи. Какучё ненавидел её так же, как и все остальные. Он не хотел давать ложную надежду или снова подвергать опасности Такемичи и его друзей. Но как только слова вырвались из его уст, он больше не мог их остановить. "Ты ничего не мог сделать, Такемичи. Но это было тогда, а есть сейчас. Может быть, есть кое-что, что ты мог бы сделать прямо сейчас", - сказал он. Такемичи снова всхлипнул и поднял голову, встретившись с пристально смотрящими на него глазами. "Например? Что я могу сделать прямо сейчас?", - спросил он, протирая глаза. Какучё сглотнул, не зная, стоило ли ему это говорить. Это было глупо, очень глупо. Но у него не оставалось других вариантов... "Ты мог бы создать свою собственную банду. Стать могущественным лидером и соперничать с Канто Манджи." Такемичи, казалось, задумался над предложением, но затем быстро покачал головой: "Я не могу. Я не имею права. Если я втяну кого-нибудь из них..." "Не обязательно," - перебил он, - "лучшим способом будет разорвать с ними все связи. Если ты станешь соперником банды, такой сильной и жестокой, как Канто Манджи, будет лучше, если они будут избегать любых контактов с тобой." Такемичи отстранился: "Ты действительно думаешь, что это единственный выход?", - спросил он. Какучё вздохнул в десятый раз за вечер. "Ты не хочешь втягивать в это никого из них. Это будет лучшим способом обеспечить их безопасность", - объяснил Какучё. "Твой мир и их мир превратятся в два отдельных места, и это, наверное, будет лучше для всех вас." Стало тихо. Какучё уже пожалел, что сказал хоть что-то. Он ожидал удара, или пинка, или ещё чего-нибудь, типа плача и крика. Оскорблений, которые были бы вполне заслуженными, потому что, как он посмел сказать, что Такемичи должен оборвать отношения со всеми в своей жизни и стать безумным главарем банды, чтобы попытаться взять верх над бандой Канто Манджи... "Знаешь, наверное, ты прав", - наконец сказал Такемичи. Какучё поднял голову и не увидел ни гнева, ни печали, ни страха, а лишь напряжённое размышление. Его глаза больше не были мрачными или мёртвыми, но вместо этого таили в себе тяжёлый мрак. Как в морских глубинах, где покоятся паруса затонувших кораблей и улыбающиеся скелеты. От этого у Какучё пересохло в горле. Такемичи встретился с ним глазами, и прежде чем он успел полностью осознать происходящее, блондин протянул руку и сказал: "Ты поможешь мне?" Тот моргнул, не в силах понять, что только что прозвучало из уст Такемичи. Ему удалось пролепетать едва слышное: "...Что?" "Ты поможешь мне?", - повторил он. - "Мне понадобится боевая сила, и я не смогу сделать это один." Какучё нахмурился: "А что, если я планировал покинуть преступный мир?" Еле заметный изгиб губ превратился в ослепительную улыбку, что-то в ней было такое знакомое и нахальное, словно хитрый лис наконец-то поймал кролика, загнав его в угол. "Я знаю тебя, Каку-тян. Бандитская жизнь – это всё, в чём ты разбираешься. Если не я, то кто-то другой", - сказал он. Черноволосый вздохнул и поднялся на ноги, сделав глубокий вдох, а затем выдох. "Ты уверен, что действительно этого хочешь?", - спросил Какучё. "Однажды попав туда, ты уже никогда не сможешь вернуться." Такемичи кивнул, а океан в его глазах превратился в застывший камень, непоколебимый и решительный. Даже его твердость изменилась, взгляд стал жёстче и темнее, более пугающим, чем раньше. "Я уверен. И мне нужно, чтобы ты тоже не сомневался. Мне не хочется, чтобы моя правая рука ни с того ни с сего бросила меня." Он фыркнул: "Не волнуйся. Я никуда не уйду." Какучё взял предложенную ему руку, и Такемичи улыбнулся. "Обещаешь?" Блондин отпустил его руку и протянул мизинец, словно они снова были детьми. Возможно, это был знак от мира, что их детство уже закончилось. Для них обоих всё будет сложнее. И они это знали. Но раз уж им выпал шанс всё изменить, предотвратить смерть кого-то из близких, Какучё не смог устоять перед таким заманчивым предложением. Он помнил то время, когда его единственной мечтой было объединиться с Такемичи, чтобы защищать его, ведь он всегда был таким плаксой. И даже когда он перешёл на сторону Изаны, то ни на минуту не забывал того мальчика, который относился к нему честно и по-доброму. И вот он стоял перед тем самым мальчиком из прошлого, но уже совсем другим. Время и вправду меняет всё быстрее, чем кто-либо мог предположить. Но Какучё это не остановит. Он чувствовал, что объединение с Такемичи – это то, чего хотел бы Изана. Он знал, что это то, чего тот бы хотел. Он не давал обещаний. Никогда. Потому что чаще всего они не выполнялись. Но не с Такемичи. Только не с Такемичи. Потому что он всегда старался выполнять свои обещания, несмотря ни на что. И вот, пожал крохотный мизинец своим. И с улыбкой сказал: "Обещаю."

***

      Это была тоскливая ночь. Наото волновался за неё, как и говорил Чифую. Но несмотря на усталость, она не могла сомкнуть глаз. Сожаление затуманило каждый дюйм её сознания, и то, что она практически пыталась заставить себя расслабиться, не помогало. Как она могла отдыхать, когда парень, которого она любила, лежал в больнице, страдая и мучаясь от боли. И она даже не могла расспросить его об этом. Она пыталась, снова и снова, но Такемичи не сказал ни слова. Ни единого слова, ни единого намека на то, что творилось у него в голове. И это пугало. Это правда пугало её. В дверь тихонько постучали, но, предположив, что это просто ветер, она решила не обращать на звук внимания. Пока он не повторился, более продолжительный и громкий. Чтобы стук не разбудил родителей или младшего брата, она тихонько встала с кровати и прокралась к двери. Она посмотрела в глазок и увидела, что там никого нет, но любопытство взяло верх, и она открыла дверь. Ночной ветер был холодным и обжигающим, по позвоночнику пробежали мурашки, и она обхватила себя руками, в надежде прикрыться. Девушка не увидела ни каких-либо признаков того, что кто-то вообще приходил. Более того, она даже не слышала шагов по коридору. По её коже пробежали мурашки, она боялась наихудшего, а ещё больше – по-детски страшилась того, что это привидение или фантом. Но когда она уже собиралась закрыть дверь, её внимание привлекло что-то на полу возле ног. Блестящая серебристая искорка, отбрасываемая светом квартирных ламп. Она опустила взгляд и нахмурилась, увидев странно знакомое ожерелье, лежащее на листе бумаги. Она подняла его, серебряный клевер словно издевался над ней. Она знала, чьё это ожерелье, но не имела ни малейшего представления о том, что там было написано. Она твердо знала, что не обронила и не потеряла своё ожерелье, так что единственная причина, по которой оно могло лежать у неё на пороге, - это... Она подхватила бумагу с земли и практически разорвала её, пытаясь разобрать мелкий почерк сквозь слёзы, навернувшиеся на глаза. Единственными словами, которые она поняла, были: Мне жаль. Она сломалась прямо на пороге своей квартиры, её колени дрожали так сильно, что девушка потеряла равновесие. Она плакала, закрыв лицо руками, и не могла заставить себя остановиться. Она не успокоилась даже тогда, когда почувствовала, как маленькие ручки её младшего брата обхватили её плечи, а его крошечная грудь прижалась к её спине. "Всё хорошо", - тихо сказал он, до сих пор сонный. "Всё будет хорошо." Всё будет хорошо.

***

Я — Озимандия, великий царь царей...

***