Inevitability

Унося Вэй Ина прочь от тысяч разъярённых заклинателей, Лань Чжань молится только о том, чтобы получилось спрятать его на какое-то время. Не спасти, нет. Невозможно спасти того, кто не желает быть спасённым. Всего лишь укрыть где-нибудь, выкрасть у жестокой судьбы ещё немного времени. Дать ему восстановиться хоть немного. Лань Чжань летит и летит, не оглядываясь, к единственному месту, где Вэй Ину может стать лучше, к единственному шансу. Луаньцзан встречает их клубами вязкого, мёртвого тумана. Слоняющиеся то тут, то там мертвецы поворачивают бестолковые головы вслед неожиданным гостям и не нападают. Иссохшиеся, сучковатые, словно состоящие из одной только тёмной энергии деревья глядят со всех сторон с немым укором, придавливают к земле тяжёлой аурой. Отсюда хочется сбежать, но нельзя: безвольно висящий на его руках Вэй Ин может не пережить даже предстоящую ночь без всей этой тьмы. Гора сама выводит путников к пещере Фумо, неприветливо зияющей своей чёрной глубиной. Внутри чуть теплее, но Лань Чжань знает, что этого недостаточно, чтобы согреть Вэй Ина. Может быть, уже ничего не будет достаточно. Он укладывает свою ношу на каменный выступ, укрытый стопкой пыльных простыней, который Вэй Ин в их прошлую встречу называл своей кроватью. Снимает утратившие свою безупречность верхние одежды и укутывает в них Вэй Ина, а затем опускается прямо на ледяную землю, обхватывает обеими руками тонкое запястье и начинает передавать свою духовную энергию. Что-то не так. После изматывающей битвы сил у Лань Чжаня осталось не так уж много, но даже то, что есть, в теле Вэй Ина почти не задерживается. Его внутренние каналы будто прохудившаяся ёмкость — сколько ни лей, всё без толку. При иных обстоятельствах Лань Чжань бы непременно разобрался в причинах, но сейчас… Он слишком устал, да к тому же, ранен. Ему ничего не хочется больше, чем услышать любимый голос, увидеть самую прекрасную на свете улыбку. Но он знает, что это невозможно. Не теперь, когда жизнь в Вэй Ине едва теплится. Следующие за этим два дня и одну ночь тёмного заклинателя нещадно лихорадит. Он весь покрывается испариной, мечется на хлипких простынях, бьётся в страшной агонии, зовёт-просит-умоляет кого-то не уходить, не оставлять его, надрывает связки мучительными стенаниями и тем приводит Лань Чжаня в совершенный ужас. Ужас от бессилия, пробирающий до костей своей безысходностью. И Лань Чжань шепчет, обещает Вэй Ину никогда его не оставлять, внутренне холодея при мысли о том, что это самое «никогда» может закончиться с минуты на минуту. На рассвете третьего дня лихорадка наконец отступает, и Лань Чжань чувствует себя таким вымотанным, как если бы она мучила его самого. Он долго смотрит на осунувшееся лицо Вэй Ина, на тёмные, почти на пол-лица круги под его глазами, на неестественную бледность его кожи и вздыхает, втягивая и выталкивая из себя воздух неравномерными толчками. Ноги сильно затекли и онемели, и Лань Чжань встаёт впервые за это время, чтобы размять их. Далеко не отходит, оставляя Вэй Ина в поле зрения, словно опасаясь, что тот испустит дух или вовсе исчезнет, стоит лишь отвести взгляд. К вечеру лихорадка возвращается с новой силой, но на этот раз с ней приходит и первый проблеск сознания. Вэй Ин с трудом открывает глаза и, хмурясь, вертит головой. Лань Чжань поглаживает его запястье и наклоняется ближе, пытаясь поймать расфокусированный взгляд. Не получается. Вэй Ина всё так же трясёт, он что-то бессвязно мычит и пытается вырвать руку.  — Кто здесь? — хрипит он, наконец разлепив потрескавшиеся губы. — Оставь меня, — снова пытается вывернуться из крепкой хватки. — Оставь, я сказал! Проваливай! — хмурится сильнее и почти что зверем рычит. Больно. Вэй Ин не узнаёт его. Гонит прочь. Больно. Лань Чжань его руки не выпускает, продолжая вливать свою ци в бездонный колодец.  — Проваливай! — повторяет Вэй Ин снова и снова. — Прочь! Отпусти! Лань Чжань не отпускает. Ночью приходят старейшины клана Лань, и благородный Нефрит без колебаний обращает против них своё оружие. Наверное, он ранит многих. Наверное, его это почти не волнует. Он слышит усталость и тревогу в голосах брата и дяди, что умоляют его одуматься, вернуться в Гусу. Какая ирония. Когда-то он просил о том же Вэй Ина. Глупо. Наивно. О чувствах самого Вэй Ина даже не подумал. Лань Чжань не понимает, когда всё прекращается. Просто в какой-то момент он больше не видит вспышек от столкновения мечей, не слышит ничего, кроме сиплого «проваливай!» со стороны влажных, смятых тканей, в которых пытается и не может согреться Вэй Ин. Лань Чжань смотрит в сторону выхода из пещеры и не видит никого. Почему? Сжалились над ним? Нет. Осознание накрывает с головой. Чем насильно тащить его обратно в Орден, они решили предоставить ему право выбора. Только вот никакого выбора на самом деле нет, и он отлично знает, что после обязательно вернётся и примет любое наказание, ни капли при этом не раскаиваясь. До утра Вэй Ин затихает, и утомлённый сражением и постоянной передачей духовных сил Лань Чжань проваливается в беспокойную дрёму. Он видит молодого, здорового Вэй Ина на крыше одного из павильонов в Облачных Глубинах. Тот радостно смеётся, машет перед носом Лань Чжаня кувшином с Улыбкой Императора, хватает за руку и тянет за собой, легко порхая по черепице. Лань Чжань не противится, позволяет вести себя куда угодно. На один лишь миг отвлекается на то, чтобы полюбоваться невероятно яркой луной, как ощущение ладони Вэй Ина в его вдруг пропадает. Лань Чжань резко разворачивается, и успевает увидеть растерянное лицо падающего с крыши Вэй Ина. «Он заклинатель», — успокаивает себя, — «не разобьётся». Бежит к краю, перегибается, до боли в глазах вглядывается в темноту. Никого. В волосах Лань Чжаня путается ветер, дующий откуда-то снизу. Это странно; заклинатель сгибается над черепицей в поисках источника и вскоре находит нужную щель. Он заглядывает внутрь и каменеет. Там, внизу, Вэй Ин с дьявольской ухмылкой измывается над сломленным Вэнь Чжао и его верным псом Вэнь Чжулю. Этот Вэй Ин не ведает жалости. Он выбрался из ада и выжил, лишь поглотив саму адову суть. Вэнь Чжао визжит нечеловеческим голосом, забивается в угол в желании сжаться, уменьшиться, раствориться, а Старейшина Илина смеётся, холодно и зло. Вэй Ин подносит к губам Чэньцин, и воздух разрезает мрачная, стонущая мелодия. У ног заклинателя клубится чёрный туман, расползается по комнате, заполняет её, скрывая всех, кого ещё можно было разглядеть в тусклом свете луны. Туман становится всё гуще и темнее, и почему-то приобретает запах горелых овощей, от которого першит в горле. Лань Чжань кашляет, зажмуривается, а когда снова открывает глаза, то сидит на корточках перед бурлящим на огне котелком.  — Что ты там делаешь, Лань Чжань? — слышит он насмешливый голос Вэй Ина. — Еда почти готова, Вэнь Цин скоро позовёт к столу. Лань Чжань оборачивается и видит улыбающегося — уже не так, как раньше, но всё же — Вэй Ина, за ногу которого цепляется маленький А-Юань. Мальчик хохочет и бежит к Лань Чжаню с просьбой покатать его. Тот не отказывает — поднимает ребёнка повыше, усаживает себе на плечи и наворачивает так несколько кругов по селению, пока из-под навеса с уже зажжёнными фонариками не звучит приглашение на ужин. Лань Чжань смотрит в свою миску, не в силах понять, почему суп в ней такого ядовито-красного цвета. Он собирается спросить об этом, но тут расшумевшийся А-Юань случайно опрокидывает и разбивает свою миску. Красный суп заливает стол, а Лань Чжань зачем-то пытается собрать его голыми руками. Обжигается. Режет руку об осколок и инстинктивно сжимает её в кулак, жмурясь от боли. Мгновение спустя боль в руке непостижимым образом перемещается в правый бок и усиливается. Лань Чжань в недоумении смотрит на собственную ладонь, по прежнему выпачканную в красном супе — нет, в крови. Его крови, если судить по источнику боли и расползающемуся пятну на бело-голубых одеждах. Лань Чжань узнаёт эту обстановку. Бойня в Безночном городе. Он снова здесь. Лань Чжань поднимает голову и видит посреди поля боя Вэй Ина, глядящего прямо на него с какой-то обречённой нежностью. В груди неприятно колет: Вэй Ин, которого он знает, никогда не смотрел на него так. Лань Чжань замечает, как Цзян Ваньинь, Цзинь Гуаншань, Не Минцзюэ и дядя, Лань Цижэнь, окружают Старейшину Илина с четырёх сторон. Нефрит рвётся туда, хочет защитить — но ноги почему-то не слушаются. Пытается закричать, предупредить — но язык во рту делается вдруг неповоротливым, и связки издают лишь тихое шипение. А Вэй Ин всё смотрит. Забирается в душу светом своих удивительных серых глаз, выворачивает её наизнанку. И перед тем, как его безжалостно пронзит первый — брата и лучшего друга — меч, улыбается и закрывает глаза. Лань Чжань просыпается от настойчивого шевеления возле себя. Он приподнимает тяжёлые веки и пытается вспомнить, где находится. Память врывается в уставшее сознание ноющей болью в висках. И вдруг Лань Чжань понимает, что его разбудило: Вэй Ин сидит на импровизированной кровати и настороженно озирается. Он, наконец, замечает сидящего на полу заклинателя, и их взгляды встречаются. Проходит ещё несколько мгновений, прежде чем в глазах Вэй Ина читается узнавание.  — Лань Чжань? — неуверенно зовёт он и проводит по волосам Нефрита неслушающимися пальцами.  — Мгм, — кивает тот. — Вэй Ин, как ты себя чувствуешь? Тёмный заклинатель прекращает своё занятие и старательно отводит взгляд.  — Бывало и лучше, — выдаёт он с нервным смешком. — А как я вообще… — задумывается глубоко, но ответа, видимо, так и не находит. — Как я выбрался из Безночного города? Вэй Ин терпеливо ждёт, но Лань Чжань рассказать не решается, только губы поджимает.  — Неужели… — неверяще моргает тёмный заклинатель, — Неужели это ты принёс меня сюда, Лань Чжань? Нефрит еле заметно кивает и слышит в ответ тихое удивлённое «ох». Вэй Ин откидывается обратно на простыни и спрашивает:  — Зачем, Лань Чжань? Почему ты делаешь для меня всё это? Ты ведь всегда ненавидел меня, разве нет?  — Никогда, — качает головой Лань Чжань. — Хотел защитить.  — Защитить?... Ты для этого меня в Гусу звал? — растерянно уточняет Вэй Ин. Лань Чжань кивает и мысленно корит себя за то, что не смог, не осмелился объяснить этого ещё тогда.  — Но зачем тебе меня защищать? — продолжает выспрашивать Вэй Ин. — Или ты всё-таки тоже считал меня своим другом? В его голосе столько надежды, и Лань Чжань не знает, оправдает ли её или, наоборот, отвратит от себя. Но время неумолимо и неотвратимо, смысла медлить нет. А впрочем, смысла вообще больше нет.  — Не другом, — Лань Чжань чувствует, как напрягается на этих словах Вэй Ин, берёт его руки в свои и по очереди целует ладони. Тот ощутимо вздрагивает, но не вырывается. — Вэй Ин мне очень дорог. Дороже всех. Воцарившаяся тишина давит на уши и заставляет исстрадавшееся сердце сходить с ума. Лань Чжань поднимает взгляд и видит слёзы в любимых глазах.  — Почему же… — надломленно шепчет Вэй Ин. — Почему не сказал мне этого раньше? И всё отталкивал, когда я хотел стать ближе.  — Не понимал себя. Боялся, — Лань Чжань замечает, что и сам плачет, лишь когда Вэй Ин протягивает руку к его лицу и стирает с щёк мокрые дорожки.  — Глупый, глупый Лань Чжань, — Вэй Ин смеётся, надрывно всхлипывая. — А ведь если бы… — так и не заканчивает мысль, закусывает губу, пытаясь сдержать рвущиеся наружу рыдания. Лань Чжань и сам понимает, что «если бы». Но ход времени вспять не повернуть, и вот, теперь они они оба здесь — измученные тяготами войны, забывшиеся в череде, казалось, бесконечных дней, непонятые и не осознавшие. Вэй Ин перекатывается на бок, лицом к Лань Чжаню, тянет на себя его руку и ласковым котёнком трётся щекой о шершавую, всю в корочках засохшей крови ладонь.  — Спой мне, — просит Вэй Ин, — как тогда. И Лань Чжань поёт. Тихая мелодия, та самая, в которую он когда-то вложил все свои чувства, мягко скользит по стенам пещеры, окутывает её и бережно убаюкивает Вэй Ина. И чудятся вдруг старые раны, заботливо обработанные старшим учеником Юньмэн Цзян, едкий запах крови убитой ими Сюань-У в перемешку с ароматом целебных трав из мешочка той самой Мянь-Мянь, которая Лань Чжаню, конечно, не нравится. И клеймо ненавистных Вэней, что так уродливо оплавило кожу на груди Вэй Ина. Лань Чжань вспоминает, что поклялся тогда самому себе однажды испытать ту же боль. Когда судорожные всхлипывания стихают, дыхание Вэй Ина понемногу выравнивается, и он засыпает. Лань Чжань гладит его по волосам и отстранённо думает об упущенных возможностях. После полудня у Вэй Ина в очередной раз поднимается температура. Его сильно знобит, и Лань Чжаню ничего не остаётся, кроме как передавать ему едва восстановившиеся духовные силы. Вэй Ин приходит в себя ещё лишь раз, но Лань Чжаня больше не узнаёт. Кричит истошно, снова прогоняет, а потом еле слышно, слабым, сорванным голосом молит остаться. И плачет-плачет-плачет так горько и безутешно, что у Лань Чжаня сердце разбивается на тысячи острых осколков. Долгие часы сливаются в один нескончаемый поток боли, слёз и страха неизбежного. Лань Чжаню кажется, что он спит и видит кошмар, и, может быть, так и есть, потому что где-то посреди этого кошмара он вдруг просыпается. Даже не открывая глаз, Лань Чжань знает, что Вэй Ина рядом с ним больше нет. Нет нужды думать о том, куда он ушёл или пытаться отыскать: они уже не встретятся, и это так правильно и так больно одновременно. Лань Чжань находит в ворохе скомканных простыней свои верхние одежды и натягивает их на плечи. Ткань пропиталась духом больного, умирающего Вэй Ина. Лань Чжань плотнее кутается в этот запах и на негнущихся ногах плетётся к выходу из пещеры. Запасы духовной энергии слишком истощены, чтобы лететь на мече, так что часть пути придётся преодолевать пешком. Лань Чжань с запозданием отмечает, что на горе почему-то нет Вэней. Возможно, Вэй Ин велел им спрятаться. Лань Чжань надеется, что это так, и все они в безопасности, особенно малыш А-Юань. Заклинатель последний раз оглядывается на пещеру и хлипкие, пустые постройки в отдалении и уходит. Из-за горизонта нехотя выползает серое-серое солнце. Такое же серое, как и жизнь Лань Чжаня отныне.