Ничего, кроме любви

Are you happy in this modern world?

Or do you need more?

Is there somethin' else you're searchin' for?

I'm falling

In all the good times I find myself longin' for change

And in the bad times I fear myself

Всё происходит как в дурацких фильмах. Дождь падает на Токио, дождь топит в себе звуки и улицы, Инуи топит себя в работе. Инуи перебирает детали мотоцикла, старается не перебирать свою жизнь. У него с механизмами всегда получалось лучше, чем с людьми. Механизмы получалось чинить, людей — только ломать. Судя по этому, Инуи всё же человек, потому что себя у него получается только… Дождь стучит в стеклянную дверь как-то слишком громко. Потому что это не дождь. Это Коконой Хаджиме. Хотя, судя по количеству воды, он уже почти. Почти дождь и почти кончился. Такемичи на его плечах Инуи замечает не сразу. Потому что Такемичи больше похож на клиента реанимации, чем на себя, и потому что внимание Инуи годами настраивалось на то, чтобы в первую очередь замечать Коко. Если бы на них сейчас летела комета, шло цунами, если бы весь город рушился за его спиной, Инуи заметил бы сначала Коко, а потом конец света. Два года разлуки ситуацию не улучшают. Всё становится хуже. Всё становится хуже, когда Инуи до конца осознаёт тяжесть состояния Такемичи, когда Коко рассказывает, что же случилось. Случился Майки. А у Майки случился нервный срыв. В результате этого у всех случились проблемы с законом и здоровьем. А Майки случился из-за Доракена. А у Доракена случились три пулевых. Вот сколько происшествий. А ты, Инуи, тут сидишь и в мотоциклах своих копаешься. Последнего Коко не говорит, даже не думает, кажется. Но лучше бы думал, потому что иначе Инуи не понимает, что у Коко в голове. Что у него самого в голове, кроме того, что ад, мрак и паника. Вот с Такемичи понятно, у него в голове сотрясение и тяжёлое, поэтому все свои непонятные мысли Инуи думает на бегу, между делом и подгоняя машину. — Поехали, — бросает он Коко. — Куда? — тот такой удивлённый, будто не понимает, почему Инуи вообще с ним разговаривает. — В больницу. — Я не ранен. «Зато я — да, — хочется сказать Инуи, — все старые раны открылись, все швы разошлись, мы разошлись, а теперь ты вот так мелькаешь и исчезаешь снова. Когда у одного моего друга пулевые, у другого сотрясение, у меня земля под ногами не держится. Ну нет. Залезай в грёбанную машину, Коконой Хаджиме. Пожалуйста. Я же не вывезу». Но вместо этого говорит: — Ты можешь этого не чувствовать. «Раны свои не чувствовать. Мои тем более. А они есть. Они открываются всё шире с каждым твоим шагом от меня, потому что мы же как швы — расходимся». — Мне нужно вернуться и провести чистку, — отмахивается Коко. Инуи всё вдруг становится ясно. Будущее видится ему так чëтко, будто он Дельфийский оракул, будто всё это происходило с ними сотни раз, и они лишь ходят по кругу. Майки продолжит уходить всё глубже, погружаться всё дальше. Коко будет рядом, подчищать хвосты, придумывать схемы заработка, всё нелегальнее и нелегальнее с каждым разом, пока они все не будут повязаны, как брёвна в плоте — оторвётся один, все сразу пойдут на дно. Так глубоко, пока не раздавит давлением воды и безысходности. А Коко ведь проклятая чëрная кошка, даже плавать нормально не умеет. — Коко! — выкрикивает резко, почти отчаянно. Имя жжёт язык, как крепкий алкоголь. Инуи хочется сказать: давай остановимся здесь, пока воды ещё мелкие, пока ещё не шторм, пока ещё не на середине Атлантики, пока не налетели на айсберг, давай ты остановишься. Но говорит: — И вот это для тебя счастье? Вечно подчищать хвосты? Вечно маячить за кем-то тенью? Быть без меня? — Есть и другая жизнь, в которой ты можешь жить без Акане. Срывается само собой, как капли с неба, будто это естественный порядок вещей. Летом идут дожди. Инуи и Коко во время выяснения отношений вспоминают Акане. — Дурак, — говорит Коко не оборачиваясь. «Обернись, — думает Инуи, — обернись, посмотри на меня». Но если Коко обернётся, Инуи же не выдержит. Он же его поцелует. Если бы не Такемичи, если бы не новости о Доракене, Инуи бы так и сделал. Прижал бы Коко к машине, и пофиг, что ему эту машину ни брать, ни водить не положено. Он бы не брал и не водил. Он бы вжал Коко в стенку и целовал, потому что похер — их отношениям уже ничего не навредит. Если бы были только новости о Доракене, без Такемичи в машине, Инуи бы притянул Коко к себе и позорно — позорно, позорно, позорно — рыдал и выл ему в плечо. Если бы был только избитый Такемичи, Инуи бы позвал Доракена: давай ты за руль, я затаскиваю Коко внутрь, мы все едем в больницу, Коко орёт и вырывается, я тоже на него ору, ты орёшь на нас, только Такемичи не орёт, у него же сотряс, он в отрубе. Потом в больнице на нас орут, потому что мы до сих пор орём друг на друга. Короче, как в старые добрые. Но ни один вариант из трёх не работает. Или все три выстреливают одновременно. Дырявят все жизненно важные органы. А Инуи стоит глотает воду, чувствует, как их уносит всё дальше от мелководья. — Дурак, — говорит Коко. Инуи действительно дурак, потому что он чувствует слишком много сразу, а сказать не может вообще ничего. — Конечно же, это счастье, — говорит Коко. Врёт. Врёт. Врёт. Врёт? — Рядом с Майки я всегда на вершине. «Рядом с Майки ты будешь на самом дне, так глубоко, куда не проникает солнце». — И вот это счастье? «А не похер ли тебе? — злится Инуи сам на себя. — Пусть катится. Пусть один занимается этим подводным плаванием. Он же только и умеет, что сваливать». Коко пожимает плечом. — Тебе не понять, ты выбрал хорошего парня, так что береги его, доверяю тебе, Сейшу. Оборачивается. Улыбается. Инуи понимает, что всё. Он всё. Они оба всё. Вокруг дождь, хлещущий по лицу ливень, МЧС предупреждает: уровень драмы повышен до оранжевого, не выходите из дома без крайней необходимости. Они поговорили минут пять впервые за два года, но по ощущениям дольше. По ощущениям — всё время мира от начала и до конца, до этой вот самой точки, где Коко ему улыбается, это точка сингулярности, большого взрыва. Всё это время они вели безмолвный диалог и успели так много друг другу не сказать, что теперь за всю жизнь не выговорить, ведь жить-то осталось три, две, одну… Завтра за них во всех утренних новостях скажут: произошло чрезвычайное происшествие, большим эмоциональным взрывом разнесло два квартала, ещё два задело ударной волной, тела двух подростков были найдены в разных частях города, разбитыми на осколки, выживших нет.

***

I'm off the deep end, watch as I dive in

I'll never meet the ground

Crash through the surface, where they can't hurt us

We're far from the shallow now

— Выживших нет, — в коридоре больницы звучит особенно зловеще. В отдалении слышится чей-то плач. Инуи ёжится, кто вообще додумался включить здесь новости, да ещë и репортаж о какой-то аварии? У него ворох воспоминаний о больницах, и каждое по-своему травмирующее. У него сейчас в целом не воспоминания, а травма на травме — Акане, Чёрные драконы, Шиничиро, Коко, Томан, снова Коко, Такемичи, Доракен. Опять Коко, который улыбается ему под дождём, пока Инуи борется с желанием сжать его в объятьях, сломать ему рёбра, целовать его, пока не заболят губы, вцепиться в него зубами. Инуи его, кажется, ненавидит. Инуи его, кажется, любит. Инуи его точно стукнет при следующей встрече. Когда бы эта встреча ни произошла. Даже если они встретятся только в следующей жизни. Всегда. В палату к Доракену заходит почти одухотворённый, просветлённый верой в то, что его реинкарнация таки врежет реинкарнации Коконоя Хаджиме. — Ты придурок, — говорит он Доракену с порога, делится с ним снизошедшим божественным откровением. Дракен его не слышит. В сознание он пока не пришёл и неизвестно придёт ли. Он весь в проводах, трубках, датчиках, будто только ими к этому миру привязанный. Доракен — большой, сильный, неуязвимый, непробиваемый — сейчас так похож на Акане, что страшно. Травмирующие воспоминания и триггеры собираются в выигрышную комбинацию, если бы это был покер, Инуи забрал бы весь банк. — И ты придурок, — продолжает делиться ценной информацией Инуи. Теперь уже с Майки. Майки его слышит, но пришёл ли он в сознание, сказать сложно. Он поворачивает голову, зыркает на Инуи из угла, в котором сидит. В глазах у него чёрное морское дно, километры воды сверху. Инуи подходит ближе и с размаху бьёт его в челюсть. Голова Майки безвольно мотается в сторону, на лице точно будет синяк. Хочется въехать ему ещё раз, второй, третий. И похер, если это последнее, что Инуи сделает в жизни. С Коко они всё равно ещё встретятся на каком-нибудь витке перерождения. — За Такемичи? — уточняет Майки, его голова всё так же безвольно висит, уроненная на плечо, и Инуи с трудом борется с желанием встряхнуть его хорошенько. — За него. — Тогда надо было сильнее бить. — Остальное потом от Доракена получишь. Майки вздрагивает, выпрямляется, заглядывает Инуи в глаза. В нём будто свет зажигается. Будто его течением выносит к берегу. Медленно поднимает со дна. Потому что нельзя быстро. Разница давлений, кессонная болезнь, разрыв кровеносных сосудов. Майки явно хочет ещё что-то спросить, что-нибудь совсем наивное, типа: а он точно очнётся? Не спрашивает. Инуи вспоминает, что у него же тоже из травмирующих воспоминаний целый набор коллекционных карточек. Если бы это был покер, они бы сверлили друг друга взглядами с разных краёв стола и ждали, кто же вскроется первым. Но это не покер, вот они пока и не вскрываются. Выходя в коридор, Инуи думает, что надо будет передать Такемичи: Майки идиот, он это признаёт, очень извиняется, на самом деле нет, нихера, прости, я гоню, он сидит и бултыхается в море своей вины, можешь прийти и выловить его оттуда, потому что ещё чуть-чуть и он отрастит жабры и останется там жить. Выходя в коридор, Инуи думает: это какая-то странная ирония, что Доракен и Такемичи лежат в соседних палатах. Выходя в коридор, Инуи думает обо всём, о чём угодно, только не о том, что Коко появится из-за соседней двери. Потому что ну Инуи уже всерьёз настроился ждать следующей жизни. И он всерьёз настроился ещё кого-нибудь ударить. Избиение придурков всегда успокаивало. Инуи этим не гордился, но… Но два этих факта очень плохо комбинируются в случае Коконоя Хаджиме. Этот расклад предрекает ему внезапные проблемы со здоровьем. Карты говорят вам остерегаться бывших друзей, особенно тех, которых вы сначала поцеловали, потом сделали вид, что ничего не было, потом кинули, потом заскочили на пять минут, под дождём поулыбались, а потом снова, сука, кинули. Под ебучим дождём, сука, кинули. Сука — это, кстати, вы, говорят карты. А Инуи и Коко не говорят, стоят и смотрят друг на друга, вселенная начинает сжиматься, формируя новую точку большого взрыва. По лицу Коконоя Хаджиме так и хочется съездить. Потому что а хер ли ты такой красивый? Такой усталый. Такой загнанный и несчастный. Лицо Коконоя Хаджиме хочется покрывать поцелуями. — Привет, — говорит Коко. «Я тебя убью, — не говорит Инуи, — я тебе тоже что-нибудь сломаю. Потому что ты сломал мне сердце и голову, я тебе рёбра и череп сломаю, будешь тут же в соседней палате лежать, три в ряд, знаешь такую игру?» — Привет, — говорит Инуи. — Ты у Такемичи был? Нет, блядь, не был. Там пространственный портал к этой двери привязан. Коко на самом деле не из его палаты выскочил, а из чёрной дыры. — Как он? — добавляет Инуи, чтобы вопрос не звучал настолько вот тупым. «Зайди сам и посмотри», — должен был сказать Коко, но не говорит. — Очнулся. В целом нормально, ну насколько можно быть нормально с его травмами. У него сейчас доктор, так что туда пока нельзя. А Доракен? «А тебе не похер?» — должен был сказать Инуи, но не говорит. — Всё так же, если Майки не просмотрит в нём ещё одну дыру. Будто трёх пулевых мало. Инуи, наверно, выглядит так, будто ему нормально. Будто его три дня не крыла тревожность, переходящая в панические атаки и откаты абсолютной апатии. Будто когда он отрубался, ему не снилась Акане. Провода, трубки, бинты, капельницы, писк аппаратов, под всем этим где-то его сестра, под сожжённой кожей, под километрами боли, так глубоко, что не проникает солнечный свет. Привет, я теперь тебя старше, скажи, как так вышло, Акане? Как так вышло, объясняет доктор, и первым срывается, как ни странно, отец, за ним мать. А Сейшу просто стоит рядом, не понимая, что происходит, потому что вдруг перестаёт понимать человеческие слова. Он понимает, что ему придётся рассказать об этом Коко. Привет, её больше нет. Это же его убьёт. Инуи его убьёт. Инуи его убьёт. Вот сейчас. Вот здесь. Потому что его гоняет по эмоциональной спирали от прошлого в настоящее, от настоящего в прошлое. Потому что кто-то опять умирает у него на глазах, а он ничего не может сделать и даже вцепиться не в кого. Вцепиться. Вгрызться. Прижаться. Всем телом прильнуть. Застыть. Ждать. — Если нужны будут деньги… — Заткнись, — обрывает его Инуи неожиданно зло, колко, больно, — мне ничего от тебя не нужно. Нам ничего от тебя не нужно. Коко пожимает плечом, спокойно, будто его не задело, мимо пролетело, не тронуло ни волной, ни осколком. Но Инуи с каким-то странным удовольствием понимает, что Коко больно. Инуи не знает, что он сам по этому поводу чувствует. Коко проходит мимо, не прощается даже. Как обычно сбегает ото всех проблем, которые нельзя решить деньгами. — Просто уйдёшь? — спрашивает Инуи, и это тоже что-то из дурацких фильмов. Врубайте свой грёбаный дождь обратно, можете прямо здесь, прямо в больничном коридоре. — Ну вам же ничего от меня не нужно. И уходит. Правда уходит. Только вот Коконой Хаджиме никогда не уходит просто. Он всегда вырывается с трудом, как сорняк с разветвлённой корневой системой, уходящей в самую глубь прошлого. Там выкапывать, вырезать, выкраивать, а всё равно что-то пропустишь, один тоненький корешок, и все чувства отрастут снова. Оглянуться не успеешь, а вся грудная клетка как вьюнком затянута. Инуи думает: я за ним не побегу, не в этот раз, пусть хоть однажды будет выглядеть так, будто я его бросил. Инуи стоит и старается дышать. Не думать, не чувствовать, просто дышать. Получается не очень. Он то думает, то чувствует, то не дышит. То всё сразу. А потом вдруг понимает: самое важное он не сделал. Коко он так и не врезал. Ждать до следующей жизни кажется совершенно невыносимо долго. Коко он нагоняет в больничном дворе. Хорошо, что уйти не успел. Далеко нести назад не придётся. — Коко, стой! — орёт ему Инуи, хотя надо было просто бить сразу. Коко оборачивается с таким странным выражением лица, будто ну никак такого не ожидал и поражён до глубины души, что это вдруг произошло, и будто ждал этого всю жизнь и поражён до глубины души, что это произошло только сейчас. И одновременно с этим явным поражением Коко пытается выглядеть так, будто всё у всех выиграл, переиграл, уничтожил, видел на сто шагов вперёд и теперь совсем невозмутим. — Если мне от тебя ничего не нужно, это не значит, что ты должен уходить, — орёт на него Инуи, просто потому что он не может не орать. Ему плохо. Его кроет. Его ещё три дня назад разнесло взрывом. Их обоих разнесло по разным местам. Они почему-то продолжили пытаться делать вид, что в порядке, хотя сказали же по новостям, выживших нет. — А что я должен делать?! — Коко вскидывается мгновенно, вспыхивает. — Да нихера ты не должен! — Инуи кричит так громко, что связкам больно. Он, кажется, никогда так и ни на кого раньше. Он будто все эти годы копил в себе крик, чтобы сейчас выпустить. — Когда Акане умирала, я хотел, чтобы ты был рядом, но ты старался помочь, поэтому я не злился. Но когда она умерла, ты снова свалил. Несколько недель не показывался. Наверно, моё лицо слишком напоминало тебе её. Наверно, ты видеть меня не мог. После битвы с Поднебесьем ты свалил просто потому что, похоже, был со мной только из-за воспоминаний об Акане. И сейчас ты поэтому же сваливаешь. Так скажи уже об этом прямо, хватит ебучей неопределённости! «Дай мне повод реально тебя ненавидеть. Дай мне повод врезать тебе и забыть. Ну же Коко. Пожалуйста». Но Коко стоит и пялится в землю. Инуи бесит эта немая пауза. Потому что его всё ещё рвёт на части. Потому что он сейчас, кажется, разрыдается. Потому что нет даже грёбаного дождя, чтобы разбавить тишину. Никаких дополнительных драматических эффектов, всё приходится тянуть самим. Инуи хватает его за плечи и с силой встряхивает. — Почему ты, блядь, молчишь? — Потому что это не так, — говорит Коко тихо, через силу. — А как?! — Инуи думает, что пора бы уже перестать на него кричать, но он не может. — А я, блядь, не знаю, как! — вдруг орёт Коко в ответ. Он хватает Инуи за ворот футболки, тянет так сильно, что ткань трещит и дышать становится сложно. Инуи думает: «Если ты меня сейчас поцелуешь, я сломаю тебе левое ребро, если не поцелуешь — правое. Выбирай». Но говорит, орёт: — А кто будет знать?! — Может, когда-то и было так! Может, после неё, когда ещё крыло, может, иногда находило. Но изначально я ведь с тобой не из-за неё. Просто с тобой было классно. А без тебя отстой какой-то. Доволен?! Отъебись теперь! Не доволен. Вообще ни разу нет. Как после этих слов теперь от него отъебаться? — Так хер ли ты сваливаешь, если со мной тебе хорошо?! — А хер ли ты меня не останавливаешь, если я тебе нужен?! Между ними что-то мелькает. Быстро, как первая вспышка молнии, как разряд в закоротившей проводке. Дальше точно взрыв, грохот, дальше они точно друг друга убьют. Куда смотрит охрана? Охрана смотрит их как сцену из тупого фильма. Коко отталкивает Инуи со всей силой, со всей злостью. Так что Инуи от неожиданности не удерживается на ногах, а вот рубашку Коко в руках удерживает. При падении они ударяются лбами и зло шипят от боли. Коко зачем-то снова вцепляется Инуи в футболку, будто тот может убежать. Хотя только что говорил сваливать. Ну и вообще Коко на нём сидит. Так что свалить должен он. Но Инуи держит его за плечи. Почему-то все думают, что вся недосказанность между ними прорвалась только два года назад, что до этого они жили душа в душу, и ничего друг о друге плохого не думали. Херня. Недосказанность между ними — даже не шило в мешке, грёбаная ядерная боеголовка. Так просто не спрячешь. Они жили как кошка с собакой. То спят вместе в обнимку на старом диване, то раздерутся из-за херни, то целуются по пьяни, потом прикидываются, что не помнят ничего, то орут друг на друга, мирясь ещë в процессе ссоры, то смеются, спины друг другу прикрывают, друг за друга всех убьют, а потом опять цапаются. Тут сразу понятно — расходиться надо. Так же не живут. Так умирают. Разбивают друг друга в щепки. Вот они и расходятся, а ебучая недосказанность между ними только разрастается, будто лишь и ждала, когда образуется больше места. — Давай хоть раз нормально поговорим, — предлагает Инуи. Голос тихий и хриплый, потому что связки походу всё. — Давай, — Коко хрипит не так сильно, но говорит всё равно тихо, почти шёпотом. И обессиленно опускается лбом Инуи на плечо. — Я запутался, Сейшу. У Инуи что-то внутри сворачивается тугим комом. Хочется заорать: не зови меня так. Хочется заорать: зови меня только так теперь. — Ты правда хочешь быть в банде Майки? — Не знаю. — А что ты знаешь? — Математику и экономику. — Круто. Но сейчас нахуй бесполезно. — Так если ты говоришь, что не всегда видел во мне Акане, то когда ты меня целовал?.. Пальцы Коко нервно сжимаются на футболке. Он такой приятно, знакомо, успокаивающе тёплый, что даже убивать его больше не хочется. Обнять хочется. Очень сильно. И даже плевать, что он в итоге ответит. — Может, пару раз реально пытался представить вместо тебя Акане. Но это так себе получалось. А целоваться с тобой получалось не так себе. Сначала думал, что мне просто нравится целоваться. Потом понял, что мне с тобой нравится. Потому что с другими не тянет как-то. И… ну… — А мне ты про это сказать не хотел? — Нет, — честно отвечает Коко. Желание обнять перерастает в желание придушить. — Не так просто принять, что хочешь целоваться с лучшим другом. Я думал, ты меня пошлёшь. Оказывается, у Коко там кризис ориентации был. У Инуи он тоже мог быть, но он пережил столько кризисов, что когда дело дошло до ориентации, кризисовать уже было нечем. — А когда целоваться полез, ты об этом не думал? Похер на библиотеку, я реально почти спал, но потом в подсобке магаза я точно не в отключке был. — Да в нас столько бухла было, что я вообще не думал. А потом решил, что ну… ты это из жалости, и ну… по приколу. «По приколу», — повторяет про себя Инуи. Ему после расставания эта тварь почти полгода каждую ночь снилась, из сердца не выдиралась, а говорит — по приколу. — Из жалости и по приколу? — повторяет Инуи уже вслух. — Я похож на человека, который будет так делать? — Кто тебя знает. — Ты меня знаешь, Хаджиме. — Так ты меня, получается?.. — Коко приподнимается, чтобы заглянуть ему в глаза. — Я тебя стукну сейчас, — говорит ему Инуи со всей нежностью, на какую только способен. — Ты уже, — Коко откидывает упавшие на лоб волнистые пряди. Под ними не шишка, но заметное красное пятно. У Инуи, судя по всему, такое же. — Ещё раз так же стукну, если не скажешь, ты правда хочешь быть у Майки в банде или там опять какая-то ебуче тупая причина? — Ну, — говорит Коко, и становится ясно, что там опять. — Там я в безопасности. И при деле. — А со мной ты постоянно под прицелом и от безделья дохнешь? — Я не хочу, чтобы тебе снова как перед битвой с Поднебесьем досталось. — Да каждый раз, как ты уходишь, мне в тысячу раз хуже, чем тогда было! — Инуи снова чуть не кричит, но сорванные связки не дают начать всё заново. — Так ты всё-таки меня?.. — Стукну, — заканчивает Инуи уже спокойнее. — Если тебе так плохо оттого, что я ухожу, мог бы хоть раз меня не отпускать. — В подвале тебя закрыть, что ли? — У тебя нет подвала. И можно было просто сказать, что я тебе нужен. — Я думал, ты знаешь. — Ты не говорил. — А это не само собой разумеющееся? — удивляется Инуи. — Я тебя стукну, — ласково сообщает Коко. Они живут как кошка с собакой. Одна мяукает, другая лает, и обе не понимают, где же произошло нарушение связи, всë же так очевидно. Всë же само собой разумеется. — Лучше поцелуй меня, — говорит Инуи. Проговаривает свои желания вслух. Такая новая увлекательная практика. Коко от этой практики подвисает немного. Его внутренний калькулятор начинает сбоить, потому что он же только в математике и экономике разбирается. А тут химия. Тут термоядерная реакция. Инуи тянет Коко на себя, потому что а фиг ли он так далеко? Целоваться не по пьяни выходит лучше. Они не стукаются тупо лбами, носами, не промахиваются мимо губ, не смеются как идиоты из-за этого. Хотя в том тоже что-то было. Это что-то и теперь никуда не девается. Это что-то в том, какие у Коко мягкие губы, в том, как его волосы щекотят лицо и шею. В том, как колени Коко сжимаются и сильнее давят Инуи на рëбра. Инуи снова кроет, но уже совсем по-другому. — Мне было очень хреново, когда ты ушëл, — говорит Инуи, когда им обоим удаëтся отдышаться. — Потому что без тебя хуже, чем с тобой. И сейчас хреново, потому что я боюсь за Доракена. — Мне было очень хреново, потому что я тебя люблю, но думал, что тебе без меня будет лучше, — говорит Коко, — я правда придурок. — Я тоже. — Придурок? — Нет, люблю тебя. — Тогда придурок здесь только я? — Выходит, что так. Коко должен обидеться, но почему-то смеëтся так, будто вот-вот разорвётся. Инуи собирался его ненавидеть, но любит так сильно, что дышать больно. Или дышать больно из-за того, что Коко всë ещë сидит на нëм, коленками в рëбра упирается. — Если ты на самом деле не хочешь уходить, то не уходи, — Инуи продолжает свои занимательные речевые практики. Проговаривать прямо то, что хочешь, неловко, но ощущается очень правильно. — Но слезь с меня. Коко даже не выпендривается, слезает, падает рядом, смотрит на Инуи говорит: — Ну раз ты так просишь, — улыбается нагло, язык показывает. Инуи думает, что вот сейчас точно его стукнет. Вместо этого целует. Прямо вместе с его этим языком. — Никуда не уйду, — говорит Коко в перерывах между. И не врëт. — Снимите комнату! — орëт Майки из окна сверху, вас на втором этаже слышно. — Не ори! — орут на него Инуи и Коко. — Я не ору! — самым очевидным образом врëт Майки. — Это вы орëте! Такемичи в соседней палате наверняка думает: «Да вы все трое орëте, придурки». — И вообще, — продолжает орать Майки, до боли похожий на себя прежнего, почти сияющий, — тут Доракен очнулся.