Лечебная затяжка

      Он вскакивает с кровати и сразу же падает ступнями в любимые пушистые тапочки. Под покровом ночи, словно вор, боящийся ненароком разбудить хозяина дома или, не дай боже, задействовать охранную систему, что сразу же сдаст его с потрохами своим оглушающим визгом, он крадучись бродит по комнате и скрипит половицами, тихо проклиная себя за это; шарит рукой по полу, под кроватью и за комодом, в надежде обнаружить когда-то закатившуюся туда сигарету. Собрав всю пыль, он, наконец, находит её, ловко цепляет пальцами, вытаскивает, а после отряхивает и дует на неё, лишь бы была не слишком грязной.       Его взгляд случайно падает выше, цепляется за ряд баночек, разбросанных полупустых пачек и горсть разнообразных пёстрых пилюль рядом с ними же. Ну и бардак. Давно пора завести отдельную коробку под всю эту дико ненавистную ему приблуду. Завести и подписать красными жирнющими буквами: «Ничтожество», чтобы название отражало всю суть содержимого, выполняющего ежедневную функцию напоминалки вместо него самого.       Позабыв про прежнюю аккуратность, он распахивает балконную дверь и тут же ежится из-за прохлады ночного воздуха. Недолго стоит, уперевшись глазами в манящее звёздное небо, а после проходит, всё-таки прикрыв за собой дверь.       Обхватив перила одной рукой, он возвращается взглядом к сияющим звёздам, очаровывающим и томящим его грудь своей прохладой. Хотелось бы и ему быть одним из них, стать таким же далёким и недоступным, обрести посмертный покой и освещать непроглядную тёмную бездну вокруг себя.       Кто знает, может быть, в трудный момент жизни его доченьке захочется так же, как и ему сейчас, окинуть небосвод глазами, пороптать на этот мир, пожаловаться на его жесткость и черствость, и тогда она наткнётся взглядом на небывалой яркости звезду, улыбнётся, вспомнит его и продолжит двигаться дальше.       Одинокая слезинка неторопливо скатывается по щеке, срывается с подбородка и падает куда-то в грязную серую лужу. Слышится скрип петель и неосторожный хлопок. Пора бы уже давным-давно поставить новую дверь, но он всё никак не находит для этого свободной минутки. Или попросту не хочет, как знать.       Он не успевает выкинуть незажженную сигарету – улику, вещдок, отчётливо указывающий на его позорное и плохо спланированное преступление, в котором его так скоропостижно уличили – и лишь устало проводит ладонью по щеке. Руки вверх, лицом к стене, да, офицер? «Я буду молчать до тех пор, пока сюда не запустят моего адвоката!». Но адвоката у него нет, и сказать ему тоже нечего, да и зачем, ведь: «…все ваши слова, будут использованы против вас в суде».       Ну же, офицер! Сжальтесь, пустите последнюю пулю, наполненную горечью, прямо в сердце незадачливому преступнику, чтобы раз и навсегда закончить его страдания, а вместе с тем, и его-таки нескудную криминальную карьеру.       Но офицер молчит. Всё ещё стоит в проходе и смотрит, как стоял и смотрел несколькими минутами ранее, после дверного хлопка. В полутьме его взгляд толком не разглядеть, но балконный курильщик отчего-то чувствует и понимает, что нет в нём и капли того осуждения, той горечи, которых он так ждал встретить и принять.       Этот грустный щенячий взгляд щекочет обнаженную спину, словно обнимая и, пожалуй, по-своему утешая одним лишь своим присутствием. Большего ему и не нужно.       За это стоило бы сказать спасибо. Хоть раз в жизни.       Когда ещё выдастся удобный момент?