Ночной ветер принесет пение флейты

Моракс умер. В тот день, когда путешественники со всего Тейвата прибыли в гавань Ли Юэ, чтобы наблюдать за церемонией сошествия, Сяо тоже присоединился к ним, как и каждый год до этого. Не спустился в город, разумеется, но наблюдал с горной вершины, ожидая явления своего бога. Он не дождался. Сяо видел, как на площадь, прямо к ногам Нин Гуан, смертной, возомнившей себя здесь главной, падает тело. Потом были шум и суета, недовольные туристы и напуганные горожане, бегающие туда-сюда члены Цисин и бесконечные миллелиты, призывающие не паниковать. Сяо смотрел и на это, одинокой фигурой застыв на вершине скалы. Он смотрел, но не видел. Его взгляд был прикован только к одному. К потускневшей чешуе дракона, который был его богом. Что чувствует человек, когда умирает кто-то, бывший для него самым дорогим? А адепт, все существование которого было посвящено служению только одному архонту, которого теперь нет? На первый вопрос, к сожалению, есть ответ у многих из смертных. На второй знал его только Сяо. Он ничего не чувствует. Совсем. Он— оружие, оставшееся без хозяина. Предмет без души, не мыслящий, не чувствующий… тогда почему кажется, что сотни копий разом вонзились в грудь? Сяо не двигается с места, пока солнце не садится, и исчезает в его лучах. Это не сон. Списывать любой кошмар на ночные грезы— благословение смертных. Адептам не снятся сны. Сяо даже не может себе врать, и это совершенно ужасно, потому что оставляет его совершенно один на один с этим чувством… Он тяжело опускается на землю, прислонившись спиной к холодному камню скалы. Солнце почти скрылось за горизонтом, но луна еще не приняла эстафету, так что горы накрывает холодным одеялом темноты. Сяо прикрывает глаза, до боли сжимая рукоятку копья в дрожащих пальцах. Он— оружие. Чувства— недостойная слабость смертных. Виски сжимает железными тисками боли, и Сяо дергается, прижимая к ним ледяные пальцы. Копье с оглушительным в ночной тишине стуком падает на землю, но он не слышит этого. В ушах гремят голоса, чужие и бесконечно озлобленные, вышедшие из под контроля. Один раз за отведенную ему вечность Сяо не смог удержать безотказную броню самоконтроля, но останкам древних Архонтов, разумеется, хватило и этого. Он падает на бок, слишком близко к обрыву, и острые камни впиваются в ребра, но ему совершенно все равно, потому что сейчас Сяо может думать только об одном— это последние минуты его жизни. Он всегда думал, что смерть принесет облегчение. Но сейчас, когда в груди, кажется, сияет дыра, по щекам текут горячие слезы (кто-то говорил, что адепты не могут плакать. Сяо тоже так думал), а в его собственной голове берут верх те, кто отравлял его душу веками, Сяо чувствует только боль. Отчаянное, совершенно непривычное желание жить толкается мучительно где-то в сердце (неужели оно еще бьется?) и Сяо чувствует его на коже порывом теплого ветра в холодную ночь. От этого еще больнее— осознание, что он, даже полностью лишившись смысла собственного существования, не может решиться достойно принять смерть, поднимается волна презрения к самому себе. Нет, он уйдет достойно. Сяо с трудом открывает глаза, перед которыми и так одна кровавая пелена, и тянется к своему копью. Он закончит это сам, не даст разрывающим его душу и разум на кусочки такой чести. Порыв ветра в миг усиливается, отталкивая рукоять от его трясущихся пальцев. Разве это не было наваждением? Сяо сжимает зубы и пробует достать еще раз. Боль в голове усиливается, еще секунда— и он больше не сможет ее терпеть.. Тихое пение флейты прохладными и полными нежности прикосновениями мягко достигают его, и Сяо замирает. Музыка. Он уже слышал ее, но сейчас не может вспомнить где. Да и не важно это. Главное, что звуки флейты обволакивают, гипнотизируют и проникают в самую глубину сознания, туда, где были есть и будут останки древних архонтов, и вытесняют их. Отсутствие боли чувствуется внезапной тишиной после того, как привыкаешь к монотонному шуму, и Сяо боится вдохнуть, чтобы наваждение не разрушилось. —Ты действительно собирался дать им победить?— чужой голос, звонкий, как ветерок в молодых листьях майских деревьев, с нотками тонкого горного ручья, но полный такой живой силы, что Сяо узнает его сразу. Он распахивает глаза, и даже лунный свет заставляет их слезиться, но Сяо все равно не отводит взгляд от фигуры перед ним. —Барбатос…— выдыхает он хрипло, пытаясь приподняться на дрожащих руках, но архонт опережает его, с мягкой улыбкой помогая сесть, и опускается рядом, как будто ничего и не случилось. —Прошло столько лет, как меня зовут Венти, а ты все за старое. Впрочем, то имя для смертных…— Барбатос смеется, и звуки его смеха разлетаются по горам, отражаясь от них, и кажется, что он расходится по всему Тейвату, и это— как взошедшее среди ночи солнце. —Моракс, он… Как можно смеяться, когда только что умер бог? Сяо смотрит на Барбатоса почти с ужасом, и глаза снова позорно наполняются слезами. Если даже ему, не имеющему сердца, сейчас так больно, то почему все равно давнему товарищу Моракса? Разве все семеро не должны сейчас оплакивать эту утрату? —Я знаю,— Архонт кивает, но улыбка не покидает его лица, напротив, он продолжает беззаботно вертеть в руках флейту, мечтательно смотря в даль, —Ты мыслишь как смертный,— замечает неодобрительно, кидая на Сяо насмешливый взгляд, —Если ты, даже сидя на скале в Ли Юэ, не чувствуешь его силы, которая живее всех живых… Сяо замирает. Его пальцы лежат на камнях, и он прикрывает глаза, вслушиваясь. Это сложно. Все перебивает воздушная энергия легкости Барбатоса, сидящего рядом, но он все равно чувствует. Камни бесшумно гудят, питаясь от силы Гео Архонта. Сяо чувствует ее своими пальцами, величественную, вечную и неизменную, и почти готов истерично рассмеяться, но все-таки не настолько его поглотил человеческий мир эмоций. Он только поднимает голову, смотря на Барбатоса совершенно нечитаемым но определенно горящим взглядом. Тот, кажется, совершенно не обращает на него внимание, снова наигрывая что-то на флейте. Теперь это просто музыка, в ней совсем нет той силы, остановившей Сяо за шаг до безумия, но в пении флейты— смех, надежда и облегчение, и Сяо слушает ее, смотря на высокую луну в безоблачном небе и на звезды, светящие сегодня, кажется, даже ярче чем обычно. Только один вопрос не покидает его голову, не давая полностью раствориться в музыке и в этой ночи— что же забыл Анемо Архонт в горах Ли Юэ? Барбатос поднимает голову, заглядывая Сяо в глаза, и даже через флейту у его губ он видит светящуюся улыбку: он пришел, чтобы спасти одного глупого адепта.