Рассуждения о потерянной любви

      Иногда кажется, что мир — абсолютно бесполезная вещь. Ненужная, чересчур яркая и наполненная ненавистной жизнью. Глупое существование белковых тел, сплетенных друг с другом в порыве возросших в теплой крови юрких гормонов, вынуждающих людей делать людей. Все это зовется странными словами, наборами букв, которые иногда почему-то греют нутро, как будто там есть чему греться.       Как будто там есть место.       Как чувствуется любовь?       Бессознательность. Чужие пальцы в собственной взмокшей от нервного пота ладони не раздражают, а бесконечно успокаивают. Люди ищут в людях это чувство? Чувство, наполняющее бледное безысходное лицо каждодневности первыми бутонами маков в бабушкином садке.       Мазохизм. Сладкая агония от ощущения нужности, от ощущения наполненности, липких от биологических жидкостей пальцах на своей горячей от прилива крови шее. Спасительное удушение. Парадокс.       Полное отсутствие контроля. Как же оно называется?       Анархия?       Мама всегда говорила держать своих бесенят на поводке. Любовь режет эти крепкие путы одним уверенным взмахом ресниц или робким касанием губ к губам. Бесята рвут и мечут, приятно облизывая засохшие клычки, потирая затекшие копытца. Их хвосты беспорядочно щекочут где-то глубоко, пока острые частички их мохнатых, смольных тел вгрызаются в податливую плоть.       Тогда любовь паразит?       Гадкий, в розовой слизи гельминт, уверенно прокладывающий себе маршрут. Как только кончатся силы, он усядется клубочком под слоем кожи и будет мерно шевелить частями своего склизкого тела. Топливо кончается? Не беда, можно всегда съесть заживо! Не останется белоснежных костей, пустой гроб опустят закрытым.       Нет, все-таки до паразита ей далеко.       Она часть меня. А я часть ее многотысячных страничек в интернете. Коварная сеть ее искусно выдуманных ловушек и строчек хитро вывернутых фраз цепляет все новых и новых. Таких как я, с лапшой на ушных раковинах и мерным позвякиванием брелочка в виде косточки на именном ошейнике. Обязательно зеленого цвета. Она другого не любит.       Какое счастье, что я люблю лапшу. Недосоленную, подгоревшую к старой кастрюле, слипшуюся. Самую разную. Главное, чтобы мой желудок никогда не был пуст. Иначе мозг совсем откажется соображать. Прямо как в нашу первую встречу.       Она любила говорить приятные вещи: выкладывала их, как полюбовно налепленные пирожки, аккуратно кромсая их на кусочки, чтобы я случайно не подавилась случайно попавшей гранулой недоверия или равнодушия. Блюдо всегда было полным, мои глаза смотрели на нее с мольбой неудачника с петлей на шее — случайно оброненная табуретка не хотела вставать на место.       Я люблю любовь. Хотя прекрасно знаю, что она мне не поверит. В дождливый вечер, в ясное утро я ненавижу ее. В тихую ночь (только без свистящих пуль по степи) я цепляюсь за огрызки налепленной ею выпечки, со слезами запихивая их в глотку. Остервенело, как у собаки с пищевой агрессией: заберут, накажут.       Любовь зла. Как последняя дурно пахнущая сигарета и внезапно переставший работать второй наушник в шумном автобусе.       Точно. Она — последняя сигарета. Скурить ее жалко, но и хочется. Палочка закончится, как и ощущение никотиновой сытости. Руки будут неприятно пахнуть дешевым табаком, а во рту останется химозный вкус ягодной кнопки. Ненадолго, но останется.       «Надо бросать. Легкие только зазря портить» — говорила моя подруга по несчастью. Я согласно кивала, закуривая четвертую подряд. Дождаться, дотянуться до последней, чтобы глотать ядовитые смолы поглубже, надеясь запечатать в прокуренных легких.       Любовь убивает по-твоему?       Еще как. Меня это нисколько не останавливает. Я скошу заполненные поволокой глаза на небо, где четыре яркие звезды окажутся прямо надо мной, холодно доводя свет до моих уставших от безделья зрачков. Музыка в наушниках умирала, как и паразит, аккуратно скукожившимся трупиком, ворочавшимся у меня над грудиной.       Я долюбливаю. Как докуриваю последнюю отстойную сигарету.       Любовь сменила шкуру, обернувшись предо мной четырьмя звездами в холодном северном небе, нерешительно взиравших на меня откуда-то сверху. Слезы перестают бежать как только понимаешь, что уже не любишь. Не любишь.       Не любила.       Не люблю.       Страдания закупорены в моих сломанных наушниках. Я ненавижу любовь. Я люблю неопределенность внутри себя. Когда ты еще не ее, но уже и ничья. Когда один дождь на двоих в разных районах города. Непрямой бытовой поцелуй впопыхах толпы, бесята внутри клокочут «Целуй! Целуй! Целуй!», и ты щуришься от колкого волнения под ложечкой.       Мама говорила искать себе пару по тому, насколько эта самая пара сможет тебя терпеть. Моя любовь меня не переносит. Моя любовь кричит на меня матом, широко размахивая руками, омывая меня своим приторным запахом. Запахом заветной мнимой свободы и звуками щелкнувших миллионов крепких замков на миокарде хранилища, где ее образ останется как первая уродливая татуировка.       Ветер колошматит наши с ней слова. Они наваливаются друг на друга как пьяные подростки в шутливой драке, переходящей в несвязный вой.       — У тебя есть две минуты, — выдает она, смотря куда-то вбок. Я киваю, хотя понятия не имею чего она от меня ждет. — Поцелуемся?       Обмениваться микробами? Увольте.       Обмениваться язвительными предложениями, сложив руки на груди? Дайте два.       — Я бы тебя поцеловала, будь ты хоть немного смелее, — даже не скрывая разочарования в голосе. — Любовь для смелых, знаешь ли.       Я потираю ужаленное ею место на своей щеке. Теплое касание губ растекается ядовитой лужей на холодной от порывистого ветра и ее взгляда коже.       Вот оно как. Любовь для смелых. Ухмыляюсь, касаясь ее пальцев своими. Ожидаемо теплые. Греют ее совершенно не мои.       Любовь для смелых. Смелые для любви. Нарвать бы ей ромашек на Валентинов день и надрать задницы смелым, которые так и сквозили… Ничем они не сквозили. От меня же несет детской обидой, табаком и дешевым сидром.       Какой-то смельчак украл у меня мою любовь. И мы больше не коснемся друг друга, потому что я Лев в Изумрудном городе без жидкой смелости в горле. Моя смелость всегда будет покоиться в неудавшихся попытках сигануть на красный свет пешеходного человечка прямо под машину, ну или сказать ей, что любишь.       Конечно хмельной. Мир плывет перед лицом, когда я выдаю заветные три слова. Главная улица замолкает, она не смотрит на меня, продолжая бодро шагать вперед. Она смелая. — Куда-то тебя занесло, — невесело усмехается. Я глотаю следующие предложения, царапая горло противным пивом. Мама говорила не пить.       Не курить. Начать уважать себя и полюбить наконец.       Никогда ее не слушала. Поэтому, стоя на нашей с любовью улочке, мне всегда приятно предаваться моей трусости, перемалывая себе косточки прошедшим временем.       Храбрые люди будут любить до конца. Я не буду любить.       Только ждать. Бесконечно ждать смелости и тебя, с букетом мертвых лилий.