крылья из золота

сколько они уже провели в этой солнечной и жаркой Италии? Серый с его нелюбовью к осознанному летоисчислению прикидывал несколько месяцев, а Олег четко знал — полтора года. после того, как Олег закончил все свои дела в Мексике, а Сережа перестал так страдать от террора Птицы, они решили недолго «отдохнуть» в Италии. правда, жильё сняли сразу на два года вперёд, и готовы были продлить его ещё на столько же, если оба не будут готовы двигаться дальше. Птица вылезал все меньше, несмелее, словно бы просто повеселиться — покаркать над ухом да поклевать необидно. скрашивал свою собственную скуку, говорил Сережа, но после кошмаров с ним пару часов ходил напряжённый и усталый. благо, что уже не панически пуганный. а Волкова в конце концов достало то, что ему нужно вылавливать моменты, когда его возлюбленный — это Серый, а когда — витый коршун-падальщик. держать нож рядом с собой, инстинкты — на максимуме, а возлюбленного (что хуже всего) — на мушке. Птица пусть и высовывает свой клюв редко, несмело, но явно готовит свой кровожадный план на затворках сознания — в нем упорства больше, чем даже в Сереже. — может, с ним поговорить как-нибудь? — мягко спрашивает он и стирает холодный пот с горячего сережиного лба — так нежно, что тот улыбается сквозь запыхавшееся дыхание. ну, или он так просто смеётся над идеей Волкова. — ага, поговорим по душам, попьём чаю и разойдёмся под ручку. Олег пожимает плечами, протягивая стакан воды. — не могу я смотреть, как он тебя терроризирует. — это просто детские сказочки по сравнению с тем, что было. — хочешь сказать, он уже не старается? — нет. просто развлекается, не более, — Сережа смеётся так, что непонятно — нервно или заносчиво. Олег знает, как Птица его не любит, и Сережа тоже знает — поэтому и воспринимает это как наивное желание решить все болтовней, не более. вроде военный, а в душе больно уж мирный — и с кем? спустя пару дней Олег кидает на стол найденные где-то в доме препараты. кажется, Птица припрятал их на случай победы — этими таблетками, которыми его раньше пичкал Рубинштейн в попытке удержать монстра в своих лапах для допросов чуть подольше, питался Птица, как едой: так он мог путать Сереже голову неделями, загоняя его в самый угол сознания. сейчас, наверное, они бы не помогли, употреби их раз или даже два — слишком Сережа стал счастливым и уверенным подле Олега, они бы пригодились только для укрепления позиций, чтобы держать Птицу на плаву, пока пачка не закончится. — Сереж, ну давай хотя бы попробуем. если нет — при тебе же смою их в унитаз. Сережа улыбается сквозящей безнадегой и соглашается с нежеланием — Олег не предлагал бы, не будь уверен в безопасности происходящего, а потерпеть пару кошмаров он не так уж против, учитывая, что Олег все равно обнимет его крепче и согреет. он сцепляет Сереже руки за спиной наручниками, которые они использовали для секса — не из сексшопа, понятное дело, слишком это было скучно, но связывать Птицу было ненадежнее, чем надевать краденные из участка наручники. Олег, поддавшись порыву, кидает несколько таблеток в рот и наклоняется к Серому, передавая капельки лекарств через влажный поцелуй, так, что Сережа первые секунды не понимает — его так ведёт от наркотика или от поцелуя. Олег садится напротив, смотря, как испуганно вздымается грудь Сережи, как разверзается над ним пасть бездны, выпуская чудовище. желтеющие глаза Разумовского закатываются в ужасе, и Волков жалеет, что вообще предложил это и довёл до ума, но пути назад уже нет. спустя пару мгновений Птица расплывается в хищной улыбке, плюётся приветными оскорблениями и пытается вырваться — больше для виду, проверяя. Олег напрягается, но лишь мысленно — скован Сережа был надежно, даже в экстазе оргазма у него вырываться никогда не получалось. черт дери их, этих итальянцев, с их крепкими наручниками. Олег и Птица смотрят друг на друга долго. сначала Птица отворачивается и клокочет обидные оскорбления с вшивой улыбкой, а от подобного выражения на любимом лице ещё больнее. потом Птица откровенно начинает злиться: этот разговор похож на пытку Рубинштейна. только вот в Волкове сидит не интерес к эксперименту, а искреннее желание помочь. чувство настолько непривычное, что Птица недовольно каркает. Олег думает, как бы пропустить это все, как назойливую рекламу: псих сейчас только и может, что щёлкать клювом на него. — накаркался? или слова — это твой новый метод вместо убийств? — холодно чеканит Олег. — поговорить хотел ты, вот я и разговариваю. а что, уже расхотел? — это все, что тебе остаётся. я бы на твоём месте не терял возможности. — и кто же в этом виноват, мм? — я, — чуть ли не гордо заявляет Олег и усаживается на кровати поудобнее. — ты постепенно становишься все меньше и меньше нужен Сереже, вот и вылезти не получается. он не говорит намеренно обидных слов, не красит свою речь, а потому все, что он говорит, звучит как правда. Птицу задевает. — но вот когда ты умрешь... — когда? если, — исправляет Олег. — ..мне пировать — вечность. — твой триумф давно прошёл. твоё влияние — угасает. ты проиграл. — нет! — Птица кидается почти отчаянно, дергая наручниками, шипит на дернувшие запястья. — моя победа ещё впереди, я избавлю весь этот мир от всей гнили, от богатеньких воротничков и скатившихся людишек… — он вновь опускается в свой безумный монолог, сверкая золотистыми глазками. — и что потом? займёшь своё место на этом пьедестале трупов? Птица замолкает, словно вот-вот расплывется в безумной улыбке, но этого не происходит. — нет короля без королевства, ты знаешь? без подданных там, — продолжает Олег. — я не король. — а кто ты? очиститель общества? ты когда закончишь с этой «уборкой», никакого общества не останется. а потом все по новой. и тебя запомнят как безумного маньяка, переубивавшего кучу таких же, как он. Птица удивленно щёлкает клювом. — и станешь ты таким же, как те, кого сам уничтожаешь и ненавидишь. да ещё и одиноким. слова о бессмысленности его действий, о том, что он сам займёт место всей этой гнили на пьедестале, который выцарапал себе из крови прошлых, о памяти о нем — все задевает. его клокотание ненадолго замолкает, и Олег добивает: — хорошо будет, если тебя забудут, как очередного маньяка. иначе вечно тебе полоскаться в котле. — ада нет. — для тебя будет. Птица смотрит уже испуганно — никто так не царапал его душу. потому ли это, что Сергей внутри него так любит этого Волкова? — а знаешь, кто будет твоим единственным подданным? я, — снова начинает Олег. — заткнись. — ты лишь моя замена, а теперь ещё и негодная. ты не был нужен этому миру, а теперь не нужен даже Сереже. — заткнись! — карканье почти беспомощное, жалобное. Олег улыбается. — уверен ли ты, что захочешь убить своего единственного поданного? я, если не твой верный слуга, так верная поддержка. ты ведь по факту не летаешь, птаха. Сережа теряет сознание, Олег ловит его в нежные руки, с непониманием смотря на то, как проясняются серые глаза. Серый сам не понимает: в душе так скользко и гнило, как не было никогда. чувство знакомое: смерть Олега, вторая смерть, бессилие перед собственным сознанием и перед страшными санитарами с их шприцами. но чувствует это не он, а бедный птенчик на затворках его сознания, что свернулся в клубок в своём гнезде из гнева и ненависти. Птица… сбежал и спрятался. Разумовский вдохнул полной грудью, вдыхая запах Олега и промывая им все внутри. злосчастную Птицу тоже окатило им, и тот словно показал свой клюв в надежде погреться об это тепло. — что ты ему такого сказал? — улыбка неуверенная, но искренне счастливая. Олег усмехнулся и обнял своего Сережу крепче. — что я его всегда поддержу и буду рядом, — пожал плечами он. Сережа засмеялся и сглотнул комок боли, что накопился в нем. захотелось закрыть глаза, но он побоялся почувствовать мягкое касание перьев по щеке вместо шершавой ладони Олега — таблетки ещё действовали. ** Птица затихает надолго. Серый все ещё видит ее периодически, словно отражение самого себя внутри: побитый, сжавшийся в маленькую щель тени, одинокий и грустный. таким Сережа был… почти всю свою неосознанную жизнь. Птица то сидел в темном углу, когда Серый смотрелся в зеркало (вместо его любимого места змея-искусителя за его спиной), то сворачивался вместо кучи грязного белья под подоконником, пока Олег его целовал. однажды Сереже привиделось, что он проснулся в кровати полной чёрных перьев. он подумал в тот раз: вернулся. но Птица не нависал над ним пернатым призраком, не тянул в смольную глубь когтистыми пальцами — Сережа проследил взглядом дорожку вырванных перьев к его силуэту подле кровати. Птица сидел спиной к нему, одно его крыло было оборвано так, что ни единое пёрышком не прикрывало белесо-бледную кость крыла, а второе он судорожно обнимал сам, не то вырывая перья, не то пытаясь это предотвратить. плечи его дрожали, слышится тихий и жалобный вой, щёлкание голодным клювом… Птица обернулся — и из его желтых глаз, затопленных жидким золотом, текли чёрные слёзы по изуродованному болью лицу. Сережа проснулся, резко садясь на кровати, тем самым вырываясь из рук Олега. тот тоже пробудился от резкого дыхания над ухом. — что, кошмар? неужели не сработало? Сережа по привычке хватался за голову и тянул волосы на макушке, пока Волков не накрыл его руку своей. — да, кошмар. но странный какой-то. в груди разливалась чёрная смола, но затапливала она не его внутренности как обычно, а кого-то внутри. Серый сглотнул не свою скорбь и прильнул поближе к Олегу. Птица начал появляться чаще. перья, словно волосы, выпали или были выдраны кем-то все, оставляя только лысый скелет крыльев за спиной и темнеющую кожу под ними. тень никогда не приближалась ни к нему, ни к Олегу, только наблюдала. Серый поначалу замирал, готовый защищаться, но статуя не двигалась, а потом, заметив внимание Олега, и сама исчезала. Олег в такие моменты чувствовал себя владельцем кошки, когда Серый подолгу смотрел в пустую точку в углу потолка, словно видел там привидение. обычно приступы занимали все внимание Сергея, если не его самого, вгоняя в панический страх или маниакальную агрессию ко всему живому. сейчас в этом не было необходимости — опасность, которой он так боялся раньше, начала сама наблюдать за ним, будто завидуя. Серый начинал обращать на него не больше внимания, чем на вешалку для одежды или тень от занавески. он видит его, пока Олег долго целует его, он видит, как следит золотистый взгляд за чужими руками на их общей талии, ягодицах, как вспыхивает не то гневом, не то завистью его лицо, когда Серый обнимает Олега с такой небесной нежностью, словно Олег — большое тёплое облако. Серый смакует на языке вкус Волкова, а в глотке — зависть Птицы, уже не задаваясь вопросами о том, с чего вдруг она взялась. Серый теряет бдительность, засыпает под пристальным взглядом хищника, и тот берет верх в конце концов. подступающие шаги, словно легкое птичье порхание, Олег слышит сразу, а вот в лезвие у своего бока верит не первым мгновением. он хмурится: будь это Птица — лежать ему уже в луже крови, будь это Серый — вцепился бы ему невинным хищником в открытую шею, кусая и вылизывая. но человек за спиной замирает, будто в неуверенности, которая ни одному, ни другому из них не свойственна. Олег разворачивается, и Сережа с показательно ленной улыбкой обвивает его шею худыми руками — нож оставляет на столешнице, рядом с нарезанными томатами, но Олег видит, как мелькают золотым его глаза, и заснувшая в нем бдительность просыпается рычащим волком, прикладывая Птицу к столешнице, лицом в сок нарезанных помидоров. Птица вырывается и шипит, пусть и не брыкается особо грубо. Олег щурится. — что ты удумал? Птица недовольно и будто бы обиженно щурится в последний раз, и Сережа в его руках обмякает. Олег берет его на руки, ближайшим полотенцем вытирает красный сок с щеки, пока Сережа медленно приходит в себя. — это опять он? он тебе что-то сделал? черт, это моя вина, — Олег молча перехватывает его руки и целует в костяшки. Сережа улыбается, мысленно благодаря все их прошлое за быструю реакцию Олега. ** как-то вечером они смотрят что-то вместе, укутавшись каждый в свой плед. Олег то и дело отвлекается на уведомления в телефоне, на что хмурится, кажется, не только Серый, но и кто-то внутри. Птица, как ни странно, не затаился где-то в тени комнаты, а застрекотал внутри него. Сережа облокотился на плечо Волкова, отвлекая его и от экрана, и от телефона, но Олег просто обнял его за плечо одной рукой, второй продолжая отвечать какому-то назойливому комментатору про правильное обращение с коллекционным оружием. Серый кладёт голову на чужое плечо, с апатичным интересом смотря на экран телевизора. свет экрана обливает его золотистым бликом, и желтый блеск задерживается в его зрачках. лицо расплывается в улыбке и Птица, словно расправляя скукоженные в неудобной позе крылья, поднимается, пересаживаясь на колени Олегу. тот с улыбкой щурится на хитрую и властную улыбку Сережи, накрывает его талию ладонями и введёт вверх, к груди. Птица весь вытягивается, словно изголодавшийся по ласке птенец, и накидывается на него парящим хищником, клюя острым носом в щеку, а колючими губами — в рот. Олег ничем не отвечает, выжидая, и Птица с разочарованием отстраняется, сверкая золотым огоньком и обидой. Олег, заметив это, начинает смотреть ещё более холодно, чем отталкивает Птицу ещё дальше, но тот льнет только ближе, ластится, урчит что-то обиженное и соблазнительное. — Олеееег, ну ты же меня любишь? любишь, ну? — его — да. тебя — нет. Птица замирает, глаза намокают. он вновь скрывается в тени сознания Сережи, выталкивая его обратно, а тот, словно выбравшись из-под толщи воды, делает глубокий вдох. по щеке катится не его слеза, и Сереже почему-то кажется, что она чёрного цвета. он растерянно поднимает взгляд на Олега, даже не спрашивая, что только что произошло — примерное понимание сейчас болью скребёт у него под сознанием. — что ты ему опять сказал? — Сережа смаргивает слёзы и шмыгает, но в голосе не обида — удивление. Олег, уже было готовившийся обнимать и успокаивать, переубеждать, что не так понял, расслабляется. — что люблю тебя. а он что, тоже хочет? — походу да. Олег распахивает глаза, ненадолго роняя челюсть. Серый чешет макушку. — да ну нахер. пошли спать, а? — от стучащей дрожи клюва внутри и этих вечных порханий туда-сюда Сережа невыносимо устаёт. это не мешает ему пристать к Олегу в постели в подсознательном желании зарыть его тёплом ту дыру в груди, что выклевала Птица в приступе одиночества. ** ему снова снится черно-смольный сон, но он ничего не видит — стая воронов кружит над ним, хлопает крыльями по щекам и путает волосы и голову. он только слышит звук пиления, словно кто-то возит пилой по кости. на утро у Серого болит спина и морозит лопатки, так, что вместо того, чтобы натянуть футболку, он прижимается спиной к Олегу — тот греет лучше всякой ткани. — он спилил себе крылья. а недавно все перья вырвал. — чего, кто? — сонно бормочет Олег, опаляя ухо Серого несвежим горячим дыханием. — Птица. — ну, спилил и спилил. тебе опять кошмар снился? — да, снился. только не мой, — тихо бормочет Серый, ковыряя белую простынь. от обнимающих его рук на душе становится не теплее — что-то, кто-то внутри болезненно каркает завистью. Олег за спиной приподнимается на локте и заглядывает ему в лицо, ища серые глаза. находя, хмурится ещё больше. — что с тобой, Сереж? — прямо спрашивает он, в заботливом голосе явнее просвечивается недоумение. — со мной все хорошо, а вот ему плохо, — спину, наконец, перестаёт морозить, и Серый оборачивается к Олегу лицом, позволяя ему нависнуть над собой и заглянуть в задумчивое, но не опечаленное лицо с веснушками. — мне кажется, эти крылья что-то значат. Олег хмурится ещё больше, в своём непонимании начиная проходить на сонного бурого мишку, и Сережа заливисто смеётся. Олег озадачено шипит. — я ваши метафоры до конца жизни не выучу. Сережа смеётся еще громче, чувствуя, как Птица высовывает свой клюв, тычется холодной костью кому-то тёплому в грудь, трется сухими перьями, ластится. Серый улыбается и позволяет ему расправить крылья — то, что от них осталось — и опускается на дно своего сознания вместе с собственной жадностью до Олега. Птица, почувствовав свободу, которую ему впервые вручили добровольно, замирает, даже дыхание задерживает, а потом обнимает задремавшего на себе Олега чуть крепче и выдыхает запах чуть глубже обычного. Олег, ничего не подозревая, довольно мычит и трется щетиной о голую грудь. Птица дышит через раз — и каждый раз благодарно и трепетно. ** — опять ты, — плюет с нескрываемой ненавистью и спрятанным испугом Олег, видя золотой блеск снова. Птица улыбается ему, разворачиваясь на пятках, и ныряет в отдел с полуфабрикатами. Олег открывает было рот, но решает не привлекать ненужного внимания прохожих покупателей раньше, чем это сделает обезумевшая, вылетевшая на свободу сорока. он остаётся неловко стоять с полной тележкой продуктов, готовый кинуться навстречу пистолетам, что вдруг выскочат, стоит Птице расправить крылья. «которые он сам себе обрезал. точно», — вспоминает Олег и медленно идёт за свернувшей за углом рыжей копной. — давай возьмём, а? ты же умеешь готовить карбонару? — сверкает слащавой улыбкой Птица и тычет ему в лицо какие-то приправы. — и без всяких порошков умею. вечером с куриным филе пожарю, будешь? — скалится Олег, отбрасывая упаковку на стенку к другим. Птица показательно дует губы и перекидывает волосы вбок — его любимая укладка, которая лицу Сережи совершенно не идёт. — что ты хочешь? — цедит Олег, крепко хватая за плечо и не позволяя Птице снова выпорхнуть из-под носа. — чего-нибудь нового, — скалится Птица. Олег щурится снова: нового — в плане новых уголовных дел, или нового — нового сорта приправ к лазанье? Птица переводит взгляд на приправу для какой-то корейской фигни, и он сразу загорается. — мне уже надоело есть одно и то же, а вкус у него отвратительный — на одно и то же каждый день. он сам не замечает, как повторяется и звучит некрасиво, но Олег-то слышит: Птица нервничает в чужой крепкой хватке, словно смущённая девица, красуется и виляет задом, размахивая волосами. Олег трёт переносицу. а вечером под непонимающий взгляд Сережи готовит карбонару с мясными фрикадельками. лазанья и его самого уже весьма достала. ** вскрик звучит не громче звука битого стекла, и Олег несётся в ванну, чуть не спотыкаясь о бархатно-красный ковёр в коридоре. — Сереж? Серый, ты чего? — он слышит шуршание губ, словно Сережа пытается заговорить рану против кровотечения, но, когда Олег обнимает парня за плечо, чуть не кидается обратно: снизу вверх на него смотрят полные ужаса золотые глаза. — а ты чего? Птица смеётся и задирает нос. — призрака в зеркале увидел. а на осколки смотреть боится, будто правда ему там монстр мерещился. — себя, что ли? улыбка Птицы трескается и он выворачивается из-под руки Олега, словно не хочет его прикосновений. но Олег уже выучил — хочет, и каждый случай под себя подговаривает, чтобы под ласковую руку попасться. — а у меня что, не может быть галлюцинаций? или только этот твой бедненький Сережа может их видеть? — ты сам — галлюцинация. не строй жертву. Птица прикусывает язык, и горечь в золотистых глазах сверкает ещё ярче, чем во время мимолетной обиженной тирады. он опускает взгляд и шипит, выворачиваясь и босыми ногами шлепая по паркету, обтянувшись мелким полотенцем. — куда полетела, пташка? — Олег грубо схватил Птицу за плечо, заставляя развернуться к себе. — да от тебя подальше! — с обидой и злобой рявкает он, снова пытаясь вырваться. — не позволяешь насладиться собой, так позволь насладиться одиночеством. заебали ворковать у меня под носом. Олег, так уж и быть, отпускает Птицу и хмыкает сам. кто кого достал — сам выпрыгивает, как черт из табакерки, словно его сюда силой притащили. Птица одевается в чёрную одежду — и как такую откопал в пестром сережином гардеробе, думает Олег, пока не узнает на нем свои тряпки. тянет засмеяться, но Птица, вроде как, просился об одиночестве. да только зачем тогда пришёл? Олег качает головой и перелистывает страницу в электронной книжке. — я бы рад не появляться и исчезнуть вовсе, да не могу. меня даже божок этот не убил до конца, ты думаешь, это возможно? помру только вместе с ним, — озвучивает Птица, как ему думается, мысли Олега, а тот откладывает книгу от неожиданности. — как и он с тобой. жалуешься, что тебе невыносимо жить, да? а Сереже, думаешь, легко было, когда ты его месяцами мучал и наружу не пускал? а мне? — в голосе не обида — рациональное встречное обвинение. Птица сжимается ещё больше, словно нашкодивший ребёнок. — ну и что я теперь сделаю? не прощения же просить, — растерянно бормочет Птица, обнимая колено. Олег фыркает. — начни хотя бы с этого. Птица недоуменно оборачивается и открывает было рот, но именно в этот момент Сережа просыпается и смотрит на Олега сонно, медлительно — словно накаченный чем-то. — что, опять он, что ли? пипец, и сколько я так просидел?.. — он тянет тугую чёрную футболку, с недоумением смотря на Олега. — пару часов. наверное, в ванне заснул. — ага. и что, он ничего не сделал? Олег покачал головой и встал из-за стола, подошёл к Сереже и обнял его за талию — соскучился. ведь Птица — он же, но с другим голосом, а эти руки, веснушки, колени — все те же. мучение смотреть на это все и быть не в силах прижаться. — пожаловался, что смотреть на воркующих нас невыносимо. завидует, мол. Сережа прыснул истеричным смехом, даже не отвечая на ласку в первый момент. — ах он бедненький, ебать. Олег ничего не отвечает, только трется щекой о чужую. Сергей гладит его по волосам, как ласкового пса. — а ты когда про крылья говорил — это ты о чем? что это значит? — может, что он строптивым стал? не знаю. сам подумай: когда птица себе сама крылья обдергивает, а потом отрезает — это что значит? Олег молчит в ответ и хмурится, но на самом деле даже не пытается ответить — Сережа ответит сам, с довольством выставя свою гениальную догадку. — думаю, он так от своей идеи, от своей свободы отказался. типа, «не буду больше». Олег кивает, смотря в пол — с их разговора с Птицей прошло больше двух месяцев, а тот с тех пор так и не рыпался особо высоко и к острорежущим не тянулся даже. неужели и правда перестал маньяком быть? но если Птица — уже не маньяк, то кто он? он ведь представлял из себя скопление ненависти, гнева и кровожадности, олицетворение всего злого и жестоко, что когда то было в Сереже… исчезнет эта злость — что останется? ** Сережа вновь просыпается в поту. та же комната, но от перьев — обрывки только и остались. осколки костяных крыльев лежат, кажется, в том углу, где из-за дивана в классическом стиле виднеется чёрный пакет. словно Птица кого-то в его сознании убил и неумело прячет труп. сам Птица — спиной к нему возле тлеющего камина, возится с чем-то с приторной дотошностью. Серый щурится, когда видит там слащавые семейные фото с Олегом на фоне Петербурга. — а, привет, — нервно здоровается Птица и оборачивается. огрызки того, что раньше было крыльями, хлопают его по спине, и на пол падает пара капель чёрной крови из раны. Птица недовольно щурится, явно от боли, но после натягивает напряжённую улыбку. он никогда не здоровается. Сережа смотрит настороженно. — я это. извиниться хотел, — глаза у Сережи распахиваются ещё шире, он молча открывает рот, а после закрывает его — никак не реагирует, поощряя продолжить. — и за Питер, и за шахматы, и за Олега. за все, в общем. я думал, тебе так лучше будет, со мной если. Птица говорит непривычно некрасиво и крутит в руках единственное уцелевшее красивое перо — от нервов, а не чтобы покрасоваться. — лучше всего мне — в сознании и с Олегом. — я это уже понял, — кивает плечами Птица. — и что ты теперь будешь делать, если не резать людей пачками? Птица замолкает, утыкаясь холодным взглядом в камин. разгорающийся огонь плещется золотым блеском в таких же золотых зрачках, а внутри них — словно пепельные равнины. Сергей подходит и садится напротив. — хотелось бы, как искусственному интеллекту, самоуничтожиться, раз выполнил свою цель-.. — выполнил, — хватается Сережа с холодным гневом. — да никак, — Птица все равно заканчивает и поднимает растерянный взгляд на Сережу. он впервые чувствует себя увереннее этого монстра в своём сознании. — а хочешь ты чего? — Сережа думает, что ему только сигареты или бокала вина не хватает. Птица молчит и отходит за спинку вычурного кресла, хватается острыми когтями за ткань, чуть не раздирая ее. — Олега, — смущенно и совсем не кровожадно говорит он, но Сережа все равно напрягается. спустя пару мгновений, все же, в его сознании проскальзывает понимание. — и действовать. почему-то Сережа понимает, что это за «действия» — в самом жажда такая же. — у нас с тобой на удивление схожие желания, — бормочет он, будто бы из мимолетного желания поддержать разговор. — именно, — Птица чешет заострённый нос и плюхается на кресло, но не вальяжно, а будто обессилено. — и даже методы схожие. — это с каких пор? — с недавних. Серый задирает нос и смотрит на Птицу с подозрением. — убивать людей будешь? — глупый вопрос психопату-маньяку, который представляет из себя сгусток всех плохих воспоминаний, но и разговор с ним тоже выходил за грани его сознания. — не захочешь — не буду, — Птица складывает когтистые руки домиком. — и что, хочешь вершить справедливость честными методами? — честные методы — это даже не про тебя, — Птица фыркает не то от смеха, не то серьезно-непонимающе, — мне лишь бы «справедливость» и «вершить». а методы выберите вы с… ним. Сережа просыпается резко — такой мутный сон, а такой долгий, совсем непривычен организму. голова тугая, но он все равно садится на постели. Олег рядом ворочается, и краем глаза Сережа видит наблюдающий силуэт Птицы вдалеке. он растворяется, как только Олег открывает один глаз. — Олег, поехали в Питер, — с жадностью говорит Сережа, и Олег улыбается в подушку, снова закрывая глаз. ** купленная на чёрные деньги квартира встречает их закатным солнцем, позолотой по голому бетону. в нос ударяет запах пыли. Сережа останавливает идущего к окну Олега, который хотел открыть окно и впустить свежий вечерний воздух на 16й этаж. подходит сам, распахивая руки в желтой рубашке, будто золотые крылья, и улыбается — от яркого света золотые глаза слезятся. — тоже скучал? — улыбается Олег и встаёт за его плечом. Птица не понимает — узнал или нет, но улыбаться продолжает. — на этот раз все будет правильно. Олег хмыкает и складывает руки на груди, Птица тоже любуется тем, как топится золото в финском заливе. он поворачивается к Олегу. — и с тобой тоже. Олег смотрит на него, в золотые глаза — то же золото из финского залива — и ни капли не удивляется. узнал, значит. — спасибо, что ты с ним, — говорит Птица, и Олег не меняется в лице. — и что со мной. я извинился перед ним, а тебя... только благодарить, — и улетает. Сережа смаргивает позолоту и смотрит на закат, вслед за Олегом. он чувствует, как смоль в груди скопилась и вылилась, встала новым скелетом для крыльев. а теплый солнечный свет вновь соткал ему эти крылья за спиной, светлые и золотые. Птица из его груди, кажется, вылетела, растворяясь в закатном свете, и Сережа вдохнул полной грудью. в серых глазах, как в финском заливе, отражалось золото, переливалось и вечно тонуло.