домой поедем?

      В помещении душно и громко, атмосфера соответствует празднику, и Ване даже весело. Он ходит с куском бургера, который уже в глотку не лезет и угарает со всего. И нет, он даже не пил почти. Просто-то хочется отпустить себя и пошароебиться. Два бокальчика пива не считаются. И не важно, что на ногах он стоит херово — просто музыка бодрая пиздец, вот и кроет.       Рядом вдруг появляется Ярик с телефоном, тыкая им в самую ебучку, и в глаз фонариком назойливо светит. Что-то говорит, также смеется и бургер забирает, откусывая его часть. Пытается его Ване вернуть, но тот лишь брезгливо мордашку корчит и отодвигается. Ярик мобилу в его сторону направляет, но в кадр неожиданно влезает Жожо с забавными приклеенными усами. Ваня его видел только издалека, внутри непонятно на что надеясь — то ли мечтая, чтобы тот подошел к нему и хотя бы просто посмотрел в его сторону, то ли чтобы чертов Жожо провалился сквозь землю и не появлялся больше около него на расстоянии, как минимум километра. Тот становится в позу, как песель из мема с грудой мышц, и кричит, чтобы Дилблин Ваню не снимал нахуй. Ярик камеру сразу прячет. Удивительно.       Пешков кидает на Ваню какой-то непонятный взгляд, как его расценивать и что это означает понять так и не удается. То ли виноватый, то ли наоборот с насмешкой, то ли скучающий, а может Бессмертных это все себе сам надумал из-за алкоголя и это вообще ничего не значило.       Вообще, Ваня даже благодарен Сереже (хотя видеть его все еще болезненно-охуенно). Понятно, что он больше в шутку это сделал, но лишнее внимание к своей скромной персоне Ване не особо хотелось привлекать. Он пританцовывает под какие-то всратые треки где-то в сторонке, стараясь слиться со стенкой и не замечать Пешкова вовсе. И нет, не нужно спрашивать на кой черт он вообще сюда приперся. Просто сложилось так, просто потусить вдруг захотелось. И не важно, что Ваня такие тусы отнюдь не любит. Не важно, что с Аминой — именницей данного вечера — общается изредка совсем. И не важно даже то, что узнав, что Сережа будет тут, сразу принял решение ехать.       Он снимается все же в нескольких видосах для ребят. Они не сильно настаивают, понимая, что Ваня не в том настроении и в основном сами тусуются под объективами камер. Дэпинс-научи-меня-монтировать-видео сегодня хочет не монтировать те самые видео, а просто чуть набухаться расслабиться.       Здесь, кажется, присутствует большая часть хайп-тусовки, и, признаться честно, он даже не всех знает. Однако, радуют знакомые лица и комфортная обстановка. Все снимают друг дружку на телефоны, выкладывая то в телегу, то в — запрещенный вроде, но всем пофиг — инстаграм. Подписчики с радостью смотрят, как они веселятся и празднуют, перенимая хорошее настроение. Ваня тоже хотел бы зарядиться таким позитивом. Ему вот вроде и весело пиздец, но почему-то внутри что-то предательски воет погромче музыки, что орет почти на максимум.       У Вани желания выебнуться и показать какой он тусовщик сегодня не возникает, поэтому он забивается в угол, в котором телек стоит и в приставку рубиться начинает. Ему жесть вкатывает и даже громкая музыка не мешает сосредоточиться. К нему пару раз подходят, снимают опять, но быстро отъебываются. Ваню такое положение вещей очень даже устраивает. Игрушка вроде интересная, захватывает, так что он даже не сразу замечает приземлившегося рядом Вову. — Че, малой, не тусишь со всеми? — Братишкин всматривается в действие на экране и усмехается, когда Ваня отвлекается на него и тупить начинает. — Да я как-то… Хз, тут прикольнее, — плечами пожимает и челку в сторону одним движением откидывает, — А ты чего ушел? — Да думаю, дай гляну че ты тут один, — он немного мнется, оглядывается по сторонам и уже тише спрашивает, — Ты ж сюда не просто пришел?       Ваня делает вид, что не понял. — В плане? — Да блять, ты знаешь, о чем я, — злится, потому что Вова в няньки не набирался, тем более всяких мальчиков подростков с кризисом ориентации, просто Ванек хороший пацан, хочется ему помочь, — Видел, что ты ток на Жожо и смотришь. Вы поговорили?       Стараться врать сейчас уже смысла нет. Да, Вова знает об их непростых отношениях. Они не близки, вовсе нет, чтобы делиться чем-то таким сокровенным, просто Ване этот человек надежным кажется, а то, что он воспринял всю ситуацию не как детские забавы, а по-серьезному и старается помочь — правда, ценно. — Да не знаю я, о чем с этим придурком пиздеть, — Ванин тон начинает срываться на отчаяние, но он все еще продолжает делать вид, что все нормально. Игра начинает тупить, а может и сам Ваня из-за эмоций медлит, но он проигрывает и откидывает джойстик на соседнее кресло. — Ну блять. Я, честно, в душе не ебу, как у вас там это все работает, но ты просто, блять, иди, выскажи ему все, что накипело и что думаешь. Не думаю, что это че-то испортит, глядишь реально лучше станет, — чувствуется, что Вова слова старается подбирать и, правда, волнуется. И как человек, с которым они были знакомы не так много настолько смог проникнуться к нему? Это приятно, — Только сильно с плеча не руби, а то знаю, как это иногда бывает и чем оборачивается. Просто уверенно и спокойно. — Д… Думаю, да, но я даже подойти к нему не могу нормально, мне пиздец стремно.       Вова задумывается на мгновение. Внимание Сережи привлечь на самом деле не так трудно, просто главное, чтобы это сильно тупо не выглядело. — А, ну так… Ща, — восклицает и, даже не спросив Ваню, встает с места, направляясь в сторону небольшой группки танцующих людей, и кричит, рукой к себе подзывая, — Жожа, го сфотаемся!       Сережа в этот момент с какой-то подружкой отжигает, попадая сразу со своим танцем в сторисы, и Вову не замечает. Тому приходится подойти близко, но Сережа, увидев его, реплики сначала игнорит, притираясь уже к нему, танцуя и извиваясь. Это забавляет, поэтому от неожиданности Братишкин ему даже подыгрывает для камер. Смешно и угарно, однако, мысль о том, что он пришел сюда не просто так все же всплывает. Вова наклоняется близко к кучерявому и кричит в самое ухо, чтобы уж точно услышал. — Пошли фоткаться, бля, заебал жопой трясти.       Сережа не понимает от чего бы Вове так рьяно хотеть с ним щелкнуться, но все же послушно идет следом. И только подходя ближе к креслам и видя знакомый до боли профиль, понимает к чему этот цирк. — Так, пацаны, живо фотаться, а потом идите куда-нибудь попидездеть выйдите, — Вова буквально их за ручки тащит вглубь к какому-то дивану, заодно окликивая Дрейка с камерой, — Пиздец я в детский сад попал.       Не сказать, что при виде Сережи у Вани в этот раз сердце замирает, но волнительно становится. Чувствуется, что он тоже чутка напряжен, хотя все еще шутки свои идиотские выкидывает. Вова всю атмосферу сглаживает, подталкивает Пешкова ближе к Ване, а последнему подмигивает.       Фоткаются быстро, Сережа даже приобнимает Ваню одной рукой. На камеру нужно что-то смешное сделать, поэтому Ваня губу закусывает и делает тиктоковский жест. Пешков все еще со своими дурацкими усами, делает моську забавную, подстать шефу, и Денис щелкает их пару раз.       Вова респектует Дрейку за помощь, а парней самостоятельно отправляет в какой свободный никому не нужный толчок и приказывает, не поговорив нормально, не выходить. Шутит, правда, о том, чтобы они там друг друга не переубивали часом, но видя измученные взгляды обоих, сразу тушуется и хлопает по плечу, искренне желая разобраться со всей этой хуйней.       Затея Ване вовсе не нравится, но терпеть весь этот гнетущий ужас в голове уже слишком невыносимо. Сережа выглядит абсолютно также — от веселья на тусе не осталось и следа, даже усы клоунские отцепил.       Дверь закрывается и оба просто стоят, облокотившись о стены малюсенького помещения, друг напротив друга и смотрят. Ванин рюкзак валяется на полу, Пешков часто на него поглядывает, не желая смотреть на чужое лицо. — Специально пришел? — все же произносит Сережа, спустя долгие несколько минут. — Да нет, просто вышло, — врет Ваня и прекрасно понимает, что это слышно.       Сережа чуть усмехается. — Вова давно знает? — Прилично, — Ваня пожимает плечами, — Ты против? — Да похуй.       Ваня действительно рад, что хотя бы тут разногласий не возникает и они не бычатся на пустом месте. — Ты много пил? — голос на этом вопросе становится встревоженным, а Ваня кажется понимает, что означал тот взгляд при их первой встрече сегодня. Сережа всегда волновался, когда парень решал выпить. Слишком уж редко Бессмертных злоупотреблял алкоголем, только в особые случаи. — Пару бокалов пива.       Сережа глаза рукой трет, пытаясь с мыслями собраться. — Думаешь, нам надо поговорить? — Если тебя внутри ничего не тянет, то нет, — Ваня, в отличие от Пешкова, смотрит на собеседника внимательно, изучая каждую эмоцию. — Ты же знаешь, что я не умею всю эту хуйню разводить. — Зато скандалы и ссоры можешь. — Вань…       Сережа выглядит уже ни как уверенный в себе пацан, который затусить готов, ни как грустная эмочка и даже ни как серьезный парень. У него взгляд виноватый и печальный. Он, наконец, глаза поднимает, ловя в ответ усталое выражение лица Вани. — Я так устал от твоей неопределенности, Сереж, я знаю, что тебе сложно, я принимаю это, — старается слова подбирать, как советовал Братишкин, старается не ляпнуть лишнего и не сглупить, возможно, второго шанса не будет. Речь даже без запинок получается — так он трясется над ее правильностью. Непонятно почему Ваня чувствует такую же вину, хотя по сути это все Пешков начал. Их вечные — разбежались, сбежались, потом вновь по разные стороны. Ваня поломал себя, принял чувства и всего Сережу, но, как оказалось, этого недостаточно. Нужно, чтобы и Сережа сам все это понял и принял, наконец. — Ты знаешь, что я всегда за тебя. Но ты каждый раз разрушаешь все собственноручно, а потом спустя время приходишь, будто ничего и не было.       Сережа на каждое слово вздрагивает и морщится, будто ему острым лезвием правды все тело полосуют. — Я не знаю, что с этим делать, — честно признается он ни то Ване, ни то себе, — Но знаю, что ты мне нужен, — произносит еще тише и опять взгляд отводит. — Значит нужно разбираться вместе, — констатирует Бессмертных и подходит ближе, останавливаясь на расстоянии полуметра, — Ты же к психологу не хочешь, так давай хотя бы все проговаривать друг другу, а не сбегать каждый раз.       Ваня кажется Сереже самым умным, спокойным и рассудительным человеком на Земле в эту минуту. Он не понимает, как ему удается держать себя в руках, потому что Сережа — сгусток эмоций, он взрывается, часто принимает необдуманные и резкие решения, потом сразу же жалея. Ваня же, несмотря на свою эмоциональность, всегда старается прислушаться к голосу разума. Не всегда выходит, но то, как и что он сейчас говорит, заставляет Пешкова почувствовать себя маленьким ребенком в яслях, с которым носятся все нянечки и объясняют, что плакать из-за того что мама ушла не нужно — она придет, а сейчас можно просто отдохнуть, поиграть, сказать что ты хочешь и не заражать своим плачем других детей.       Сережа кивает, шмыгая носом, потому что тот щипать начинает.       Ваня смотрит любяще, хоть и со скрежетом внутри. Его так сильно заебало ссориться, что-то выяснять и делить разбитое корыто. Ему просто хочется гармонии, и быть счастливым. И… он счастлив рядом с Сережей. Даже если тот вновь бесится — в основном, конечно, на себя, — матерится громко и жалуется. Но Бессмертных тоже не из железа. Он тоже устает и тоже хочет иногда послать все к херам. Послать Сережу нахуй и больше не возвращаться к этому никогда. Но не получается. Не получится, даже если ему скажут, что если не избавиться от этого, то наступит неминуемая гибель. Ну сдохнет и что теперь? Зато с любовью в сердце и тянущей на дно улыбкой при виде любимых глаз. Просто это Сережа. Просто так его изнутри не вырвешь. Кажется, он забрался так далеко, что теперь это новая неизлечимая болезнь. И даже сам Пешков хотел бы знать, как ее вылечить. Помочь не мучиться и прекратить чужие мучения.       Но только вот и сам Сережа…       Сережа также попал. Влип в болото зеленых глаз и также выбираться не желает.       Сейчас, правда, ему выкарабкаться очень хочется, так что разбить красивое Ванино лицо в кровь охота. Чтобы из вечно искусанной нижней губы полилась алая струйка, очерчивая подбородок, чтобы рот наполнился привкусом металла, а сам Бессмертных смотрел на него ошалелым взглядом. Чтобы врезал также сильно в ответ, а может даже сильнее. Чтобы разбил нос, и из него тоже хлынула красная жидкость. Кажется, это сделало бы легче, отпустило бы обоих. Но только следующая мысль обгоняет эту и говорит, что ничего не вышло бы. Потом они бы оба пялились друг на друга с кровавыми улыбками и целовались до полной потери кислорода, выбивая из себя остатки разумности и какой-либо логики. Они, видимо, оба поехавшие, раз один мечется со своими перепадами, а другой за ним по пятам носится, лишь бы тот слишком далеко не убежал.       Может все же мысли просто переебать друг друга и свалить оказались бы правильными, но Сережа не может. Замахнуться на Ваню выше его сил. Внутри что-то слишком предательски гудит и сжимается, говорит, что с Ваней так нельзя. Как бы внутри не было плохо, сколько бы злости не было — нельзя. Ваня его понять пытается, приласкать и даже если шлет, куда подальше всегда потом рад принять в свои теплые объятия. Поэтому Сережа разворачивается и ударяет кулаком по стенке, наблюдая, как на ней остаются следы. Именно такие, как хотел. Ваня отшатывается, смотрит почему-то виновато. Потом приближается молча и берет его руку — аккуратно так, будто все еще любит, хотя Сережа не уверен, — и гладит разбитые костяшки. Сережа наблюдает за этим жестом и крепко жмурится, когда Ваня робко касается ладони губами. В голове пропадают все мысли. Хочется остановить все и просто умереть в этот миг. Что же ты делаешь, Ванюша? Опять своей нежностью заполняешь зияющую дыру? Разве он, Сережа, достоин твоей любви после всех этих криков, нестабильностей и истерик? Разве можно быть таким чутким с человеком, который каждый раз разбивает твое сердце, пусть и не специально? Ваня бы не стал много разглагольствовать, как делает это обычно. Он бы просто ответил, что — да, можно, если любишь.       Сережа чувствует, как глаза начинают покалывать и в уголках выступает влага. Он все также вслепую тянет Ваню на себя и впечатывается в губы — те самые, что хотелось разбить пару секунд назад. Целует мягко, но чувствуя ответную реакцию, опять срывается с цепи. Он не хочет доставлять боли, но вся та обида и злость, что копилась внутри на себя начинает изливаться наружу. Сережа толкает Ваню, припечатывая к стене, шарит руками по всему телу, желая снять эти чертовы тряпки, коснуться желанного тела везде. Ваня задыхается в поцелуй, видимо тоже слишком хотел и ждал. Голова не варит, но он все же отстраняется, тяжело дыша и не ясно глядя прямо в карие глаза напротив. — Обещай, что потом мы нормально поговорим и ты больше не оставишь меня одного.       Сережа кивает как болванчик. Это «оставишь одного» бьет сильнее, чем удар в печень. Именно то, чего так хотелось. Осознание, что каждый раз уходя — оставлял его одного, со всеми переживаниями, тараканами и домыслами, — это слишком подло. Просто кидал, как беззащитного котенка на людную улицу в мороз. Так нельзя. Нельзя любить после такого. Нельзя так трепетно смотреть в глаза и с надеждой просить быть рядом. Сереже стыдно до боли в легких. — Обещаю, — шепчет тихо, не отводя глаз, — Обещаю, — шепчет, начиная усыпать поцелуями все открытые участки кожи, — Обещаю, — оставляя мокрые следы на шее и ключицах, — Прости, если можешь, — прямо в припухшие губы, дрожащим голосом.       Ваня не отвечает, просто целует в ответ, подавляя слезы, думая, что обида давно ушла. Сгинула еще тогда, когда они зашли в эту маленькую комнату и он увидел раскаянные глаза, что шарили по всему помещению.       Целуются мокро, наплевав на все рамки, бьются челюстями, сталкиваются носами, но ничего не меняют. Лишь одежда быстро летит на пол. Сегодня не хочется никаких прелюдий, но это не ощущается сухо или грубо. Просто сейчас нужно раствориться друг в друге и забыть все то, что копилось внутри. Ваня оставляет засосы, шея Сережи приобретает чуть ли не багровый оттенок, а сам он болезненно стонет, когда Бессмертных тянет его волосы назад, чтобы примкнуть еще ближе.       Оба не хотят отрываться ни на миг, бояться, что мгновение растает, и они опять окажутся порознь, по разным концам города, скитаясь в одиночестве и пытаясь сузить дыру внутри. Трогают, гладят, трутся — лишь бы ощущать, а не придумывать эти чувства. Сережа напротив своим мыслям, что просили недавно кинуться в пучину одиночества, зацеловывает голую кожу. Хочет показать, что, несмотря на это все, правда ценит и любит. Через удовольствие донести самое главное. Пусть внутри он уже и сам себе верить не может, но вдруг у Вани получится.       Ваня удивительный, потому что верит вопреки всему. Доверяет, даже сейчас. Позволяет растягивать себя, хотя это жутко неудобно. Это ни как обычно — в мягкой постели, с кучей подушек и пушистым пледом. Ваня стоит, прогнувшись в спине, оперевшись о стену, и дрожит. Ноги затекают, немного больно и очень душно. В качестве смазки выступает какой-то крем из рюкзака и Ваня радуется, что у него вечно сохнут руки и приходится таскать его везде с собой, ибо без него сейчас бы ничего не вышло. Он доверяет Сереже все без остатка, потому что если любить, то только отдаваясь с головой. И несмотря на Сережины внутренние позывы ускорить процесс до безумного и механического, он аккуратен и заботлив. Потому что ценит это доверие. Следит за каждым вздохом, оглаживает все тело от члена до чувствительных сосков. Ваня дергается каждый раз, когда пальцы проезжаются по простате и тихо хнычет. Сереже невмоготу, но еще раз делать Ване больно не в его силах. Он целует лопатки, носом потирается о плечо и что-то успокаивающе шепчет. Ваня так благодарен ему за это, что готов прекратить растяжку даже раньше положенного, но тот не позволяет. Добавляет еще один палец, прежде нежно обводя и поглаживая покрасневшее колечко мышц и добавляя больше крема. Ваня хватает ртом воздух, когда пальцы внутри ощущаются привычно и не тяжело. Ноги сжимает — потому что так приятнее, и хочет потянуться рукой к собственному члену, но его останавливают. — Готов? — тихо спрашивает Пешков в самое ухо и целует мочку. — Да, — просто отвечает тот и резко выдыхает, когда тело покидают пальцы, оставляя внутри непривычную пустоту.       Сережа безумно хочет смотреть в чужие глаза, когда входит полностью, на всю длину, но туалет не самое лучшее место для занятия сексом, а крючиться на полу в миссионерской слишком неудобно. Есть еще толчок, но это очень уж грязно и не менее некомфортно. Поэтому — все та же стена и Сережины руки, аккуратно раздвигающие ягодицы, когда входит сзади. Ваня всхлипывает, хватает чужую ладонь, но говорит не останавливаться. Сережа пытается не срываться, действовать плавно, хоть и очень хочется по-другому. Бессмертных слишком хорошо это чувствует, поэтому двигается навстречу и, достаточно привыкнув, сам притягивает к себе чужие бедра. Это действует как сигнал, как красная тряпка, и Пешкова срывает. Входит под нужным углом, врывается в горячее тело и параллельно кусает в шею. Не больно, но так, чтобы чувствовалось, все что хочется передать. Ваня все еще сжимает руку, так крепко, что, кажется, скоро оторвет. Сережа низко стонет и сжимает в ответ.       Движения резкие и хаотичные. Не такие, какие должны быть, когда два любящих человека занимаются любовью, но такие, которые нужны обоим. Ваня задыхается, захлебывается то ли в такой же злости, то ли в дурацкой любви и чувствует, как по щекам катятся слезы. Он не смахивает их, не жмурится, пытаясь скрыть, он по-настоящему рыдает, отпуская себя. Сережа, замечая это, пытается быть мягче, но Бессмертных лишь шипит — «не смей, глубже», поэтому он слушается. Громкие звуки тел смешиваются со стонами, Пешков пытается не плакать тоже, потому что ну это совсем пиздец будет. Они трахаются, а не мелодраму смотрят. Похуй, что внутри щемит.       Ваня красный и взъерошенный весь, лицо мокрое, но когда чуть поворачивает голову, Сережа замечает на губах почти безумную улыбку. Он так невъебически рад, он плачет не от боли или обиды, ему просто слишком хорошо. Он получает, наконец, чистые приятные эмоции, то чего так не хватало все это время. Он получает мокрые щеки, выплеск накопившегося, скручивающийся от наслаждения живот и Сережу, который жмется кожа к коже и что-то шепчет на ухо. Ваня слышит лишь обрывки.       Бесит. Я заебался. Я еблан конченный. Прости. Так сильно люблю.       Ваня хочет шептать в ответ тоже самое и сползти на холодный пол, но может лишь выдыхать со стонами любимое имя.       Их хватает не так уж надолго. Сказывается долгое отсутствие чужого тепла и состояние эйфории. Ваня кончает первым, содрогаясь в чужих руках, чувствуя как наслаждения от члена, что выбрызгивает на стену сперму, разливается по всему телу. Сережа улыбается, вновь губами касаясь плеча, и кончает в кулак следом, кажется, выпадая из мира на пару мгновений. Отдышаться не могут даже спустя несколько минут. Расслабление все еще не покидает тело, но духота и разгоряченная кожа все-таки настаивают на том, чтобы отстраниться. Ваня натягивает штаны и садится чуть дальше запачканного места, чувствуя голой спиной холод кафеля. Остужает. Сережа проделывает ту же операцию, вытирая руки о туалетку, и садится плечом к плечу, несмело укладывая голову на чужое. Бессмертных лишь тепло улыбается и целует чуть влажные кудри. Сердцебиение вновь становится ровным, Пешков почти засыпает, даже не обращая внимания, что Ваня тянется к чужой набедренной сумке, что-то из нее доставая. Лишь когда он нежно треплет его по волосам и протягивает открытую ладонь, парень фокусирует на ней зрение. — На, — в руке Вани ашка. Сережа улыбается. Знает же, что Пешков после секса курить любит. Затягивается, выдыхая дым куда-то в сторону. Спустя пару затяжек его руку перехватывают, примыкая губами к концу электронки, и делают тоже самое. Сережа удивленно поднимает брови, но Ваня только, улыбнувшись, целует его в висок. — Домой поедем?       Этот вопрос, кажется, расставляет все по местам. Чувственный секс после ссоры, нежные поцелуи во время безумия, шторм и солнечные лучи одновременно, а теперь — домой. Разговор не то что неизбежен, он необходим, но от него не хочется уходить. Они обязательно поговорят, Сережа клянется, все расставят все по местам, все выскажут и разъяснят. Только без битой посуды, криков и разногласий, не убегая вновь и не срываясь на секс и недомолвки. Просто поговорят и постараются справиться. А если нет, то Сережа ради Вани готов все же записаться к специалисту и приложить все усилия, чтобы все стало хорошо. — Да, Ванюш, поехали домой.