Не говори ж, не вспоминай…
6 мая 2022 г., 17:49
Не говори ж, не вспоминай Тех дней, что снов дарят нам рай, Тех дней, что сердцу будут милы, Пока нас не забудет свет, Как хладный камень у могилы, Вещающий, что нас уж нет!.. Джордж Гордон Байрон
Винное пятно расползлось по горизонту, достаточно пальцем провести, лизнуть — и с видом сомелье вынести вердикт: дешёвое, дрянь, чем-то изрядно разбавленное. Тонущий в смоге летний вечер ощущался то тёплым, то душным в зависимости от усиления ветра. Облокотившись на дверцу сигнально-жёлтого, замызганного форда, он с ленцой наблюдал за теми, кто покидал терминал. Предсумеречный час конца трудовой недели ему, согласно здравому смыслу, следовало бы провести за городом в компании поливочного шланга и длинноногой Джуд — её платье всё усыпано горошком, потому он и называет её ласково «горошинка», — дожидавшейся его звонка с таксофона, как послушная жена. Совесть жужжала отбившейся от роя осой, им бы и пора пожениться, да только голяк в кармане и второй тайный аргумент всё время удерживали от покупки кольца. Джуд давно испробовала все виды намёков и с недавних пор употребляла последнее средство: задерживалась взглядом на той странице газеты, где публиковали объявления о свадьбах, читала её вслух как бы нехотя, зевая, и отодвигала-подсовывала её под нос Чарли за завтраком, между яйцом пашот и чашкой чёрного кофе. Чарли втайне посмеивался над выпавшим ему жребием с такой беспечностью, что сам на себя дивился. Он понимал, что, как честный человек, должен объявить о своих намерениях, не зря же Джуд в своё время пошла на великую жертву и не прервала с ним отношения, вопреки требованию родителей, — а ведь он не пара ей: недоучка с шармом разгильдяйства, сигаретой за ухом и захудалой съёмной квартиркой на окраине Мидлтауна. После такого женщину боготворят и сдувают с неё пылинки. Характер Чарли был таков, что вместо «правильного» он исполнял «необходимое» — петлял по улицам в поисках уставших и заблудившихся, чтобы помочь им вернуться домой. Дорожная пыль забивалась в нос, солнце слепило глаза, но Чарли упорствовал и даже не думал загонять машину на стоянку. Заднее сиденье за день добровольно посетили два человека и ещё один сдался под натиском Чарли, сумевшего убедить джентльмена с английским выговором, что он не успеет развестись со своей женой, если не воспользуется услугами доброго таксиста. Поскольку клиент в центре города шёл плохо, Чарли принял решение обосноваться возле аэропорта Нью Касл. Зачастую потенциальных пассажиров перехватывали либо другие таксисты, либо встречающие с личными автомобилями. По пятницам у Чарли не ладилось, как-то уж так повелось. Стоило поднять белый флаг и завершить на сегодня все поездки. Старина Мартчес, владелец фирмы, простил бы ему. Они познакомились лет шесть назад, когда Чарли почти отчаялся найти работу — с его-то биографией отъявленного смутьяна на лучшее рассчитывать не приходилось. Смутьяна, который любил древнегреческий эпос и прочитал после отчисления из колледжа книг больше, чем в период обучения, — потешное уточнение, что ни говори. «Вот мои родные считают тебя бескультурным, — Джуд дула на большой ноготь, чтобы лак цвета кардинал быстрее высох, — а ведь они ошибаются. Они же не знают, как сильно ты любишь театр. Это же так прекрасно, Чарли! Это говорит о твоих… м-м… о врождённой интеллигенции и тонкой душевной организации». Милая Джуд любила умные словосочетания, подсмотренные в кино или телевизионных программах; именно сочетания, поскольку они упрощали ей жизнь, как полуфабрикаты облегчают стряпню нерасторопной хозяйке. Вот только она заблуждалась, как и её родители: Чарли любил театр не в силу своей чувствительности к прекрасному (он не строил иллюзий на этот счёт), а в отместку. От злобы, от отчаянья — он любил. Из терминала вышел человек с кожаным саквояжем и без шляпы. Помимо него, вышли и многие другие господа с заспанными лицами, он отнюдь не был явлением уникальным — ни в одежде, ни в походке его не вырисовывалось ничего примечательного, но Чарли отчего-то, наблюдая за этой фигурой, ощутимо напрягся; меж бровей его залегла чёрточка-морщинка, когда человек вдруг направился в сторону такси Чарли. Вот тебе раз!.. Джуд сегодня явно устроит ему выволочку. А впрочем — не всё ли равно? Так или иначе, в жёлтом автомобиле, напевая под нос песни Джимми Хендрикса, Чарли чувствовал себя куда комфортнее, чем на кухоньке с «горошинкой». Их разделял десяток шагов; морщинка Чарли стала такой глубокой, что её можно использовать вместо визитницы; незнакомый человек подошёл ближе, поджал губы в странном подобии улыбки-извинения, переложил портфель из одной руки в другую, одарил коротким взглядом, сверкнувшим росой в центре паутины времён. Человек едва ли был заинтересован в том, чтобы рассмотреть Чарли подробно, как и всякого таксиста. Разве только и всего? Как легко всё может стать ничем. Забрезжило в этих каплях тумана на тонких нитях что-то… Что-то от пробуждения в душной ночи; от правды; от тысячи — и ещё горсти сверху — несказанных слов. Склизкое и холодное узнавание, задев все жизненно-важные органы, стекло в желудок, и в то же время радость… нет, не радость, а ужас… Их так легко спутать. — Подбросите? Будьте так любезны, юноша. — Чарли давно не соответствовал такому обращению по возрасту, однако ж он не спорил, а лишь коротко хмыкнул. Человек старше его на четверть века, потому ему простительно — для него Чарли вечный «юноша». — Запросто, — проговорил Чарли, увлекаясь одному ему понятной забавой, — садитесь. Они забрались в такси Чарли. Он повернул ключ в зажигании. Автомобиль выехал со стоянки аэропорта. Чарли вырулил на автостраду; ладони оставляли влажный след на руле. Человек ловил взгляд Чарли в зеркале, изучая его. «Не смотри в ответ… не смотри… не смотри…» — Повторюсь, я вам очень признателен — вы и ваша жёлтая колесница спасли меня от участи тереться о незнакомых людей в общественном транспорте. Впрочем, что благо для одного… Должно быть, у вас были более достойные планы на этот вечер. — Нет, сэр, ничего такого, что помешало бы мне доставить вас домой. — Вы, стало быть, принадлежите к тому вымирающему роду людей, которые искренне любят свою работу? — Мне всегда казалось, что в ней довольно много поэтичного, сэр. Просто люди игнорируют это. Во взгляде, адресованном Чарли, разгоралась пытливость алхимика, желающего постичь секрет бессмертия. — Отчего же? Я вас понимаю даже слишком хорошо. — У человека была никотиновая улыбка, вызывающее привыкание с первого же раза, как ты имел неосторожность поддаться её влиянию. — Все классические сюжеты затрагивают простые вещи, — продолжал он, оседлав своего любимого конька. До боли знакомое лицо в зеркале (Чарли не совладал с соблазном и посмотрел) изменилось: помолодело, посвежело. — Простота, ясность… они необычайно многогранны. Вы почти как Эрмис или Ариэль из «Бури» Шекспира — посланник и проводник. — Кажется, у Ариэля был хозяин, — Чарли отлично понимал, что и зачем он говорил, — он спас ему жизнь, вытащив из дерева, и в уплату долга дух… — …стал служить Просперо. Да, всё так. — Вы, наверное, учитель? — вдруг сделал неизящный, поспешный ход в этой шахматной партии Чарли. Пусть проиграет, пусть. О том, что игра начата, всё равно знает только он один. Он произнёс «учитель», и всё внутри него протестовало против продолжения разговора, против разорения могилы прежнего, детского счастья, и в ту же самую минуту он хотел продолжить, чтобы услышать, как с чужих губ сорвётся: «О!» — Учитель, — повторил за Чарли, словно сам сомневался в верности предположения. Что-то похожее на судорогу отразилось в его выражении. Последовал кивок и тяжелый вздох. — Неудачный учитель, если быть откровенным. Вылепили меня без старания. Чарли сжал зубы. — Что ж вы так-то?.. Неужто всё так плохо? — Увы, как есть, выдумывать не буду: кочую по школам уже лет десять, но нигде не задерживаюсь. Впрочем, мне грех жалов… А… а вот здесь лучше повернуть, так будет быстрей, поверьте. — Я знаю дорогу, сэр. — Вам и правда стоит повернуть… — А я отстаиваю право не поворачивать, — с напускным нахальством бросил Чарли — и окунулся с головой в приятную боль. Сладкая мука от возвращения сменилась осознанием, что Эрмия, свободного быстрокрылого бога, никогда и не существовало, а им лишь притворялся одинокий Арлекин, запертый в ящике с поломанными надеждами. «Vόστος» и «άλγος». Синева узнающих глаз ослепила его. — Мистер Китинг… — Произнося заветное имя, он наконец брал на себя смелость выйти из тени отчуждённости, он принимал ответственность за вторжение в тихую гавань чужой жизни, за причинение страданий человеку, который этого не заслуживал. А кто заслуживал? Кто из их «общества» легковерных, впечатлительных и безрассудных юнцов с нервами наизнанку провинился настолько, чтобы понести чудовищное наказание? Ребячество, такое ребячество и глупость. Чарли сам был своего рода апологетом дикой свободы, но много воды утекло с того дня, как он навсегда покинул Уэлтон. Отчисление, как выдернутая из ткани нить, начала распускать узор уготованной для Чарли жизни. Родители не простили ему «безобразное и недостойное поведение». Каждодневные ссоры достигли апогея, когда старший мистер Далтон бросил в пылу брани: «Щенок, постыдился бы…» А Чарли ответил: «По крайней мере не старый говнюк, сэр». Побег из дома. Мытарство. Чарли ненавидел зеркала заднего вида и тем паче испытывал отвращение к воспоминаниям, хотя никак не мог этого избежать — из-за кошмаром, преследовавших его с похорон Нила. Тот мальчишка, тот прежний Чарли, не верящий, что его друг лежит в земле, неистовствовал. Он научился улыбаться по-другому с тех пор; его улыбка стала прихрамывающей. У него, у несносного «вождя краснокожих», отняли возможность по-настоящему проститься с Китингом. «Искать во тьме обетов волос порванный. И находить, плести плащи для совести. И пить со дна хмельных очей, и обвинять кого-то в воровстве…» — Чарли?.. — Шёпот или шорох, колеблющий травинки на широком лугу, где стояли две фигуры; с поворотом головы изгнанник признал собрата по участи. Разве они подозревали тогда, на первом уроке, что им уготована схожая будущность? В мистические связи Чарли не верил. Не верил и в божественное провидение. Но тогда что это? — Всё-таки не узнали. Я думал, вы меня разыгрываете. — Чарли чуть не пропустил поворот. Он приказал себе дышать глубже. — Что, так изменился? — Нет, что ты, что ты, просто это… удивительное совпадение. Надо же… Столько лет прошло… Я и не думал… — Десять, — без промедления ответил Чарли. — Да, много. — Десять… Боже… Как поживаете, мистер Далтон? Чарли слегка поморщился, потому как недавнее обращение по имени ему понравилось (это тоже вызывает привыкание, как оказалось), — но в голосе Китинга переливалось столько искреннего оживления и интереса, что он забыл о своём недовольстве. — Направляю свою энергию в правильное русло, как видите. После колледжа как-то с высокими материями не задалось. — Чарли с горечью усмехнулся: его накрыло небывалое облегчение от того, что он может поведать всё это кому-то без утайки. Непреодолимое желание рассказать всё как на духу — всё, что с ним приключилось за эти три тысячи шестьсот пятьдесят три дня — закономерно появилось следом. «Мистер Китинг поймёт. Всегда понимал…» — А как вы? Вы вернулись к жене или… — Он с запоздаем понял нетактичность своего вопроса. — Нет, не к жене. Она теперь живёт в Хартфорде. Всегда обожала этот город, к тому же там прекрасные врачи, а ей это сейчас требуется. — О, — изрёк Чарли. — Извините. Не хотел лезть не в своё… — А вы правда изменились, — всепрощающе улыбнулся Китинг. — Помнится, в Уэлтоне вы сметали все барьеры, мистер Далтон. — Чарли. Просто Чарли. Вы ведь уже не в Уэлтоне, сэр. — Ваша правда. Просто Джон, Чарли. «И это происходит с нами? Со мной? Нет, это какой-то бред», — думал Чарли. Всё, чего ему сейчас хотелось, — чтобы дорога никогда не заканчивалась. Они не говорили о прошлом, только о настоящем: для страданий и мук был рождён человек, а не для счастья, но они притворились, что не помнят этого. Солнце закатилось за горизонт, когда такси подъехало к дому, соседствовавшему с тенистой аллеей. Розовое небо просвечивало сквозь листву, слабый ветерок дрожью пробежался по пышным кронам вязов, над которыми только-только загорелась электрическая лампа луны. Оды Чарли, посвящённые этому вечеру, следовало бы объединить в толстый сборник. Чувство короткого, но оттого более ценного вдохновения вытеснило фарисейство. — Приехали, Чарли. Благодарю тебя. Вот здесь, да-да, можно возле парка. Автомобиль затормозил. Чарли и Китинг, не сговариваясь, вышли на воздух. — Мне это чудится, или я стал меньше? Или ты подрос? — осведомился Китинг шутливо. Странно было слышать это от того, кто стоял несоизмеримо выше, чем все остальные. — Я… может. Не знаю. — Ну, что ж, — Китинг не отводил от Чарли глаз, — так вот… Думаю, что мы ещё встретимся… — Неправда, — оборвал его Чарли, — вы так не думаете. Для этого нет никаких предпосылок, но это ничего. В конце концов, мы же десять лет как-то жили. «Жили? Жил ли я? — спросил себя Чарли. — Или чем попало заполнял пустоту?» Китинг чуть склонил голову. Погладил большим пальцем ручку саквояжа. — Хочешь верь, хочешь нет, я всегда тебя выделял среди своих учеников. Хоть ты и не поэт, а просто живой человек, поэтического в твоей натуре хоть отбавляй. Такие, как ты, не пишут элегии, но про таких, как ты, — их сочиняют другие. И… Чарли, я бы хотел, что наша встреча состоялась по воле случая или по нашей воле. Однако настаивать не буду, если ты в этом не заинтересован. — Да я!.. Мистер Китинг, я!.. — Джон, Чарли. Мы же договорились. — Мис… Джон, я буду, чёрт возьми, только рад, сэр! Я веду себя глупо, да? Китинг улыбнулся. — Нет, Чарли. Ты бесподобен и исключителен, как и всегда. — Он вынул из кармана руку и протянул её. — До скорой встречи? Подбросим кости? — Вы верите в судьбу, сэр? — Я верю, что ей нужно подсказывать. Чарли сжал ладонь Китинга и внезапно пришёл к выводу, что серьёзно поговорит с Джуд, когда вернётся домой. Давно пора расставить все точки. «Вы меня не обманываете? — умоляюще спрашивал он взглядом. — Мне ведь от вас ничего не надо…» — До свидания, — сказал Китинг. — До свидания. Как только бывший преподаватель литературы кивнул на прощание и двинулся по асфальтированной дорожке, Чарли посетила шальная идея. Он уже ничего не опасался. Сердце застучало громче, у самого горла, когда он воскликнул: «О, капитан! Мой капитан!..» Китинг обернулся и взглянул на Чарли с сочетанием настороженности и нежности. Чарли приблизился к нему почти бегом. — Сэр, я давно хотел… То есть я… В смысле… Вы… — Я знаю, Чарли, — произнёс Киттинг. — Поверь, знаю. Поэтому не стоит. Порой даже искусно подобранные слова всё опошляют. Просперо отпустил Ариэля. Давным-давно Чарли переживал бурное шестнадцатилетние и вытворял совершеннейшие глупости. Давным-давно он перещеголял самого себя, когда посмел безнадёжно влюбиться не в того, в кого следовало. В тот вечер Чарли обернулся шестнадцатилетним мальчишкой — и ни капли об этом не сожалел.
