you are the most delicate butterfly on my finger

— ну серьезно, как можно заболеть, — бомгю тянется к одеялу, чуть раскрываясь. енджун громко цокает, накрывая его обратно. — вообще-то за окном февраль. неудивительно, что ты заболел, зная, как часто ты ходишь с расстегнутой курткой. — полная неправда, я часто ходил с застегнутой, — дует губы и чихает дважды, грустно вздыхая. — может и было пару раз? не помню. — теперь будешь нормально одеваться, — енджун старается улыбнуться, нагибаясь ближе, целует лоб бомгю в проверке его температуры. второй морщится и закатывает глаза «ты специально сделал так, чтобы я заболел, чтобы чаще целоваться». — значит больше никаких поцелуев не будет, — щелкает по носу и уходит на кухню, чтобы заварить больному терафлю, под тихий шок другого. гю часто отказывается от шапки, часто расстегивает куртку: «мою потрясную одежду сегодня должны видеть все без исключения», но как только он видит снег, то не упустит возможности упасть в него и безудержно смеяться, делая снежного ангела. потом он долго не может встать и, все еще в попытках, также заливается смехом пуще прежнего. енджун всегда был похожим на него — таким же ребенком. его интересовал скейт и изредка баскетбол, люди были шахматами на доске, большего значения он им и не давал. к здоровью относился как попало, отнюдь не лояльно. к своему и к чужому подавно. с бомгю все изменилось и в джуне проснулась что ни на есть забота. его хочется укрывать пледом и подавать носовые платки, готовить куриный бульон и измерять температуру. чайник кипит, пока енджун излишне погружается в воспоминания, но успевает его вовремя выключить — он достаточно громко свистит: «надо купить другой, слишком шумно» неловко обжигается об горячую ручку чайника, чуть его не роняя, шипит от боли. гю кричит из комнаты, явно волнуется, джун отвечает не сразу, но говорит, что все в порядке. однако младший ему не верит, он прибегает на кухню с недоумевающим выражением лица и пижамой со спящими на ней котами, а также голыми ногами, за что и получает от енджуна твердым взглядом и ложкой по голове. — я принесу пластыри, — убегает в комнату обратно, но джун отправляет его в кровать, говоря, что и сам знает где что лежит. — бомгю, я завариваю тебе лекарство, какой от него смысл, если ты вот так бегаешь по дому? врач советовал постельный режим, пожалуйста, не вылезай по дурацким причинам, — енджун забывает о гребаном терафлю, смотрит на свой предмет воздыхания насколько он может нежно, все время поднимая одеяло повыше. — если ты поранился, то я не могу продолжать лежать в кровати, придурок, какие к черту таблетки? — бомгю, мне не пять лет. — мне тоже! — на что старший недовольно цокает, давая слабый щелбан. — эй, вообще-то я здесь болею простудой, как ты можешь меня бить? я бедный и слабый сейчас, а ты вот так этим воспользуешься? — кажется, так ведут себя только пятилетние? — после этого гю задыхается от злости, не найдя что такого остроумного ответить, а когда, видимо, находит, енджун уже скрывается на пределы комнаты. чайник уже остывает. старший наконец-то заваривает лекарство, когда его телефон начинает жужжать — пришло сообщение. лениво достает мобильник одной рукой, во второй держа кружку, в глаза сразу бросается смс от начальника. «енджун, завтра приходи к 8» «простите, я возьму отгул» он не хочет и не может бросить бомгю одного. может, тот действительно не пятилетний ребенок, он действительно может сам о себе позаботиться, но джун максимально хочет помочь и это потрясающая возможность выложиться в заботе на полную. закрывая диалог с начальником, он открывает следующий, в именовании контакта гордо написано «боже этот дебил», енджун неосознанно улыбается и быстро набирает новое сообщение, прежде чем идти с горячей кружкой в комнату. «я люблю тебя, не злись, пятилетка»