alone together

      — Джулc иногда бывает тако-ой занозой в заднице!       Сьюзи тянет это с каким-то нарочито детским негодованием, распуская собранные на затылке в тугой хвост волосы. Унизительный для нее вечер уже давно закончился, но неприятный осадок крепко засел где-то глубоко внутри.       Фрэнк ничего не говорит, однако у Сьюзи не возникает сомнений, что он слушает ее, даже чересчур внимательно (и это на него так не похоже): она давно заметила эту особенность по напряженным, сведенным вместе бровям на переносице.       Ей нравится, что он может быть таким только с ней (каким именно таким Сьюзи понимает размыто, не в силах подобрать какие-то конкретные слова — ее устраивает и сам факт присутствия рядом); не возникает у Сьюзи сомнений и в том, что она единственная, кто видит Фрэнка другим. Ему позволяется многое, и пребывание на ее незастеленной кровати в грязных кроссовках не единственный пункт в этом списке.       Сьюзи начинает расчесывать волосы, когда отражение Моррисона в зеркале туалетного столика машет ей ладонью — давай, продолжай.       — Я была на девичнике, — расческа путается в волосах, и Сьюзи тихонько шипит — боль заставляет ее уколоть Фрэнка словами как единственного слушателя, — если ты вдруг забыл…       — Не забыл, — он резко отзывается, не сводя глаз с фигурного потолка, по которому ползут едва заметные звезды от крутящегося на полу проектора. Фрэнк считает этот ночник не более чем детской игрушкой, но Сьюзи нравится, поэтому он не возражает.       — Хорошо… — она сдерживается, чтобы не укусить щеку изнутри в наказание за дерзость. — Там была Кэтрин, Эмбер и Джули. Сначала все шло неплохо, даже весело. У Эмбер бывает отличное чувство юмора… Иногда.       Сьюзи прерывается на более продолжительное айканье, вычесывая очередной колтун.       — Правда потом они решили пообсуждать всякие модные штуки, а я в них полный профан. Вот Кэтрин и говорит, мол, Сьюзи бы «посоветовать хорошего парикмахера, потому что последнее время ее прическа напоминает осиное гнездо».       Фрэнк поворачивается набок, и они встречаются взглядами. Он смотрит на ту часть нее, что отражается в зеркале, долго, оценивающе, и от такого внимательного взгляда Сьюзи моментально краснеет.       — Знаешь, что Джулс сказала? «Кэтрин права, Сьюзен, тебе давно стоит найти хорошего мастера. А еще было бы здорово сделать цветной акцент».       Он оказался рядом в одно мгновение, тенью окутывая плечи. От такой близости Сьюзи замешкалась и не заметила, как расческа в форме единорога оказалась в руках Моррисона: он начал вести медленно, не доводя зубцы до кожи головы. Гораздо осторожнее и аккуратнее, чем делала сама Сьюзи.       — Ну, она может быть и права. А что? Только давай без вот этих вот взглядов. Джули — твоя подруга, она явно хочет, как лучше.       «Хочет, как лучше». Эти слова бьют под дых. Если бы она хотела, как лучше, то поступила бы совершенно иначе…       — Считай это прекрасной возможностью попробовать что-то новое. Спонтанные решения — весело, — голос Фрэнка звучит прямо рядом с ее ухом, вызывая острую волну мурашек у Сьюзи по спине. — Я бил свою первую тату, руководствуясь этим же. Отличная тема, кстати. Главное, чтобы не на бутылку водки.       Его грубые руки приглаживают Сьюзи по голове, и в этот момент она готова простить ему все, что угодно. И всегда была готова.       — К тому же, мне кажется, тебе бы пошел какой-нибудь другой цвет, — обветренные губы едва касаются мочки уха. — Как насчет розового?       Сьюзи прикрывает глаза, разморенная лаской, и не замечает, как он уходит; принятие решения длится не дольше минуты: в этот же вечер ярко-розовый перекрывает некогда темно-русый. От натурального цвета остаются только плохо прокрашенные корни.       При следующей встрече в школьной столовой Фрэнк не реагирует на ее новый образ (в отличие от одобрительных возгласов Джули и едва заметной улыбки Джо), и Сьюзи хочется кричать, срывая голос, до тех пор, пока он не обратит на нее внимание. Она не делает этого только потому, что знает — ничего хорошего все равно не выйдет. Сьюзи кусает губы поочередно и давится дерьмовым обедом, не лезущим в глотку.       Он приходят опять, когда кроваво-красный заливает ядреный розовый на затылке. Садится рядом с ней на постель, как ни в чем не бывало.       Сьюзи обидно и горько, Сьюзи едва не хнычет от боли, прикладывая компресс изо льда к кровоточащей ране; ей слишком плохо по всем фронтам, чтобы начать пререкаться, да еще и с Моррисоном — против него ни шанса на победу.       В его полуприкрытых глазах она успевает прочитать налет сожаления и практически искреннего сочувствия.       Тот недовольно хмурится, наблюдая за тем, что именно Сьюзи делает. Встает рядом, убирает чужие пальцы и лед от головы.       — Дурочка, — почти ласково и так непривычно он зовет ее, — лед нельзя прикладывать к открытой ране.       Сьюзи не спорит — теперь у нее попросту нет на это сил; Фрэнк выбирает из аптечки какие-то склянки и кладет пучок из ваты поверх раны — жжет адски, но больнее того, что она уже испытала, все равно не будет. Он убирает кровь там, где может; обрабатывает чем-то неприятно пахнущим настолько, что Сьюзи морщит нос, а потом невзначай, словно они сидят за чашкой чая, спрашивает:       — Отец?       И снова садится рядом.       Их бедра почти соприкасаются, и Сьюзи вспоминает о том, как сильно хочет лечь к Фрэнку на колени.       Она утвердительно кивает. Боль прошибает с новой силой, с каждым движением. Папочке-мудаку не понравился новый цвет ее волос и то, как она разговаривала с ним во время вечерней трапезы. Сьюзи посчитала, что выросла и может решать сама, как ей выглядеть.       Отец решил иначе.       Лицо Фрэнка приняло задумчивое выражение. Он редко пытался подобрать слова для собеседника, предпочитая правду любой другой форме выражения своих мыслей, однако сейчас сделал исключение.       — Такие люди не имеют права на жизнь.       Сьюзи склонила голову вбок. В ней кипела злость, обида и отчаяние — за себя, за ситуацию. За то, что она не может ничего никому противопоставить, что не может ничего контролировать. Смерть отца решила бы некоторую часть ее проблем.       — Ты бы смог убить? — с какой-то слепой надеждой Сьюзи задает вопрос, зная ответ; ее подмывает добавить: «ради меня?», но лишь смыкает губы и их кусает, кусает, кусает.       Этот вопрос застал Моррисона врасплох — он театрально хмыкнул, изображая предельную сосредоточенность на вопросе, и после непродолжительной паузы произнес:       — Я? Не знаю… Все зависит от того, будет ли смерть заслуженной.       Сьюзи выпрямляет спину и прищуривает глаза, заводя ладонь за голову, ощупывая разбитый до крови затылок.       — А мой отец? Он чего заслужил?       Фрэнк собирается взять ее за руку в утешительном жесте, однако Сьюзи сжимает пальцы в кулак, и этого не происходит.       — Этот подонок заслужил всего самого худшего, что может с ним произойти, — решительность слышится в каждом слове, но недолго, постепенно сходя на нет. — Но я не смог бы. Я не убийца.       «Я не убийца», — впечатывается Сьюзи в мозг, эхом раздаваясь в пустой комнате, и последняя надежда растаивает с пришедшим в Ормонд летом.       Она встречается с Джули на большой перемене, и та зовет ее на прогулку. С ее слов, ей есть что рассказать. Пустой парк встречает их тенью от голых крон деревьев и небольшим ветерком, задирающим юбку. Пока в Ормонде тепло и их снова не засыпало снегом, нужно использовать любую возможность побыть на свежем воздухе. Сьюзи соглашается. Ну так что у тебя? Джули непривычно сильно нервничает и тянет время, а потом вываливает резко: мы с Фрэнком переспали.       Сьюзи останавливается как вкопанная в землю, ее припечатывает к дороге грузом, который она не сможет на себе нести. Это что, шутка? Нет, не шутка. Мы сидели у меня дома, как всегда смотрели ужастики, и тут он предложил мне встречаться… Мы поцеловались, и пошло-поехало. Сьюзи натянуто улыбается. Ну… в таком случае… я вас поздравляю? Джули стеснительно чешет затылок. Наверное… Спасибо. И спасибо за то, что выслушала.       Рюкзак Сьюзи улетает к ближайшей стене, стоит ей пересечь порог своей комнаты. Она раздевается на ходу, едва не срывая плотные колготки, и залетает в душевую кабину впопыхах. Включает едва теплую воду, упирается лбом в одну из прозрачных стен, чувствуя, как закипает вода от ее разъяренного тела.       В ней — гремучая смесь возбуждения, возмущения и ревности; она плавит разум не хуже колес (это Джули познакомила ее с наркотой, а ту в свою очередь научил Моррисон, как правильно «закинуться, чтобы не откинуться»). Как он мог так поступить с ней? С ними? Сьюзи бьет кулаком по стеклу — несильно, но костяшки и без того начинают саднить. С одной стороны, ей неприятна даже само представление того, как он имеет Джули, сжимает ее в объятиях, прикасается к ней губами, а с другой…       Сьюзи начинает фантазировать обо всем сразу. О том, каков он в постели. Жесток? Угодлив? Как бы он взял ее, если бы она попросила? Она представляет, как Фрэнк хватает ее за волосы и тянет назад, ощущая, как скоро отходит гнев, оставляя только жгучее чувство неудовлетворения, разгорающееся внизу живота. Ее мысли сосредотачиваются на том, как нужно провести языком по татуировке на его шее, про себя требуя заметить, изучить и проанализировать реакцию: Сьюзи не уверена, что сможет применить теорию к практике, но постарается. Щеки загораются румянцем, пока ее пальцы скользят куда-то вниз по покрытому жесткими волосками лобку.       Ее впечатывают в стенку душевой кабины, выбивая из легких воздух; Сьюзи одолевает паника, всего на мгновение — в неожиданном госте она узнает его. В отличие от нее, он с ног до головы в уличной одежде, уже почти полностью промокшей под струями воды.       — Фрэнк?! Как ты…       Его сильные пальцы запечатывают Сьюзи рот, оставляя возможность лишь сдавленно мычать.       — Ты ведь сама меня позвала, — в голосе Фрэнка слышатся надменные, игривые нотки; он шепчет прямиком ей в разум, то и дело цепляя губами при каждом сказанном слове ушную раковину в качестве очередной издевки. — Неужели не рада меня видеть?       Вопрос остается без ответа (разве что сопровождается негромким мычанием), пока Фрэнк изучает податливое доступное тело прямо перед собой с точностью патологоанатома, не пропуская ни одного участка влажной светлой кожи под кончиками пальцев. Холодный мокрый деним куртки прижимается плотную к спине Сьюзи; разогретая вода хлещет на нее сверху, и от этого ощутимого контраста температур и чужого сбитого дыхания сбоку она готова сойти с ума.       Как и от рук Фрэнка, трогающих, гладящих, ласкающих ее изнутри и снаружи.       Сьюзи закрывает глаза, мысленно приказывая ему оставить незначительную метку на ее шее — знак того, что теперь она помечена им,       и он делает это.       Она входит в драйв, умоляет Фрэнка проникнуть в нее пальцами — двумя, тремя, четырьмя — неважно, лишь бы ощутить его внутри,       и он делает это.       Сьюзи теряет счет времени, и приходит в себя, когда ее находит разрядка — ослепительно яркая, как вспышка света, окончательно выбивающая из сил. Она — по какой-то совершенно неясной ей причине — отнимает от низа живота свои пальцы, а не пальцы Фрэнка; Моррисона вообще нигде нет, и единственным напоминанием о нем остается недавно пережитый экстаз.       (а о нем ли?)       Она нехотя вылезает из душа, и не находит ни мокрых пятен на скользкой плитке, ни наскоро приоткрытой двери.       (а должны ли быть?)       Она делает неуверенный шаг к зеркалу и хватает себя там, где недавно были его вцепившиеся в плоть зубы и губы — за основание шеи, но не видит на теле ничего, кроме девственно чистой светлой кожи.       (почему должна?)       Она с испугом смотрит глаза в глаза своему отражению,       в очередной раз ощущая невыносимую пустоту одиночества.