Мне уже почти не больно

Ты была мне радугой, Ливни слез края размыли

Иногда внутри очень сильно болит, и осколки прежней разбившейся жизни режут изнутри так, что терпеть боль становится невыносимо. И просто необходимо всё это выплеснуть наружу, и надеяться, что эти осколки, нет, не выйдут вместе с болью, а хотя бы улягутся внутри поудобнее, и перестанут острыми краями рвать тело и душу в клочья. Это моя исповедь, моя боль и жизнь. Девушка по ту сторону экрана компьютера мягко улыбалась, она вообще часто смеялась и улыбалась. Между нами была разница в десять лет, а иногда мне казалось, что в целую жизнь. И я раздумывала – рассказать, не рассказать, и действительно ли мне станет от этого легче. А ещё думала о том, стоит ли все это вываливать на неё, или продолжать и дальше в одиночестве зализывать свои раны. - Давай, Алис, попробуй! Ты ведь никогда никому не рассказывала свою историю? - Нет, никому, - я отрицательно покачала головой. - Ну, если тебе сложно говорить об этом, попробуй написать. - Тогда исчезнут эмоции, буквы не смогут передать того, что чувствовала и чувствую до сих пор, - не согласилась я. - Я не тороплю тебя, ты знаешь, что я готова тебя выслушать в любое время. - Даже не знаю с чего начать, - растерялась я, оттягивая этот момент выворачивания наизнанку. - Начни сначала! Почти все истории начинаются с начала, ну или с конца,- не отпускала меня ты. - Ну, хорошо, с начала так с начала. Я рано стала жить самостоятельно, окончив школу, поступила в медучилище и сразу же переехала от родителей, мой дядька любезно предоставил мне бесхозно стоящую комнату в общаге, в жутком районе города под названием Промбаза. Эта улочка, на которой мне предстояло жить, насчитывала всего девять домов, четыре из которых были общагами для рабочих, находившегося здесь же, завода железобетонных изделий, контингент жильцов был соответствующий. Но меня это совершенно не пугало и не волновало, я была вся в предвкушении самостоятельной жизни. Моя комната была маленькая, прямоугольник, размером три на четыре, но много ли мне одной нужно. Конечно, было непривычно, это не квартира, там всё на виду, чужие люди. Всё общее – кухня, туалет, душ. Я перевезла свои вещи, мебель осталась в наследство от дядьки. На общую кухню выходила редко, в первый день, чтобы узнать какие там правила общежития, ну и чайник вскипятить. Питалась в то время в основном бутербродами и чаем, благо метаболизм позволял жрать столько булок. И ещё пирожки из столовой медколледжа да, чуть не забыла, пончики, хрустящие с пудровой посыпкой из пончичной, которая находилась недалеко от старого Дома быта. - Ты что, вообще, что ли ничего не готовила дома? – удивилась ты. - Да я и готовить тогда практически не умела - жареная картошка, яичница, салат оливье, вот тот нехитрый набор моих блюд. А, ещё яблочный пирог, которому мама научила ещё в детстве. И ещё я очень стеснялась выходить на общую кухню, мне казалось, что они все такие взрослые, а я - восемнадцатилетняя пигалица. На нашем этаже жили кроме меня 6 семей, у всех были дети разных возрастов – от 2 до 10 лет. - Хватит их уже описывать, Алис, расскажи про неё. Про неё… Её я увидела первый раз, наверное, через месяц проживания в общаге. Как-то не пересекались до того времени. Я готовила еду, её муж сидел на кухонной лавке пьяный в дымину, она зашла, неся в руках курицу за длинные лапы (ты таких и не видела, раньше были такие куры полу потрошенные с лапами, шеями и головами), и я до сих пор, как в замедленной съемке помню, как она лупит его этой курицей, по чём попало, и куриная голова звонко шлёпает по его толстым красным щекам. Кинув курицу на стол, она ушла домой, что-то мурлыча себе под нос, там переоделась в яркий цветастый халат, вышла на кухню, протянула мне руку: « Я - Лиля, а тебя как зовут, маленькая?» – Алиса, - я назвала свое имя, а сама не могла глаз отвести от неё, какой-то нездешней она мне показалась, такой как она не место в общаге на общей кухне. Красивая, статная, холёная. В ней было всё безупречно, от кончиков коротких темно-русых волос, до ноготка мизинца на ноге. На неё хотелось быть похожей. И смотреть, не отрывая глаз. - Из Зазеркалья или просто Лиса? – её вопрос вернул меня из размышлений. - Да нет, просто девочка с Земли. Мы не сразу стали дружить, наверное, через год. Она была очень красивая – похожа на Деми Мур в бытность её съёмок в «Солдате Джейн». Курила крепкие сигареты, очень любила виски, и все время что-то напевала себе под нос. - Ты знаешь, картинки воспоминаний так ярко проносятся перед моими глазами, что кажется, что все было только вчера, хотя прошло уже шесть лет. В то время на экраны вышел сериал Бригада, и вот после просмотра очередной серии мы выползали все на кухню и вели жаркие обсуждения фильма. Однажды, кто-то из женщин спросил, как бы мы повели себя узнай, что муж преступник. Почти все они, живя с алкашами, ничтожными людьми, ответили – нет, мы бы ушли, так нельзя, это же преступник! Одна Лиля сказала: «Если бы я любила, по настоящему, я бы осталась, чем вот так, с этим», - и кивнула в сторону своих комнат, имея в виду мужа. - Ну, а ты, маленькая, что думаешь по этому вопросу? – обратилась она ко мне. Я честно ответила, что не знаю, любить сильно никого ещё не любила, поэтому не знаю, как поступила бы. С тех пор у нас завязалась дружба. Муж её почти не просыхал, редкие дни он был трезвым. А мы всюду были втроем – я, Лиля и её сын Сашка. Почти всегда были вместе. Она называла меня Элис, или просто Лиска. - Ты знаешь, до сих пор, когда я слышу в маршрутке песню «А кто такая, Элис?», я выхожу на первой же остановке, не могу слышать это имя, только она называла меня так. Я всё время отвлекаюсь от рассказа, прости. Зимой ходили с Сашкой на горку, катались на ледянках, лепили снеговиков, валялись в снегу, это Лиля мне показала, как делать снежного ангела. Она была старше меня на 7 лет, но оставалась ребёнком в хорошем смысле этого слова, умела и любила дурачиться. Всё время подначивала меня: «Элис, ты слишком серьёзна для своих лет!» У неё был очень заразительный смех, все вокруг начинали невольно улыбаться, если слышали, как она смеётся, это - если бы разом сотни переливистых колокольчиков зазвенели. (Я сама не заметила, когда по моим щекам покатились крупные слезы). - Алис, если тебе тяжело рассказывать, ты можешь ничего больше не говорить, - ты волновалась обо мне. Но я продолжила, впервые за эти годы мне хотелось рассказать о Лиле. Весной и осенью мы ходили гулять в парк, благо он находился как раз за нашим домом. Наверное, это единственная достопримечательность нашего забытого богом уголка. Парк - старинный, давным-давно там находились летние лагеря кадетского корпуса, в советское время был Парк культуры и отдыха, потом танцплощадку разломали, карусели тоже, но величественные липовые и дубовые аллеи остались. Летом мы ходили туда за яблоками, полу одичавшие яблони, это тоже "привет" из начала 20 века, юные кадеты разбили этот сад в первые годы своей учебы. И кадетов давно нет, и век уже другой, а вот, видишь, яблони живут и плодоносят до сих пор, деревья намного жизнеспособнее людей. На находящуюся рядом плодово-ягодную станцию, по ночам лазили воровать смородину, малину, и клубнику. С Лилей ничего не было страшно, она была надёжная как скала. Летом в ее отпуск я ездила с ними в деревню, ходила с Сашкой на пруд удить рыбу, кстати, оказалось очень увлекательное занятие, с Лилей ходили за грибами, их было пропасть в окрестных лесах. Ездили в Анапу отдыхать, она очень любила этот город, я буквально умоляла, поехать куда-нибудь ещё, но в моей курортной жизни было, видимо, суждено появиться только этому городу. Ты, знаешь, мне даже стыдно в этом признаться, но я не умею плавать (да, да, и такое бывает!) и она, затаскивая на глубину, кружила меня на воде. Я закрывала глаза, запрокидывала голову, подставляя лицо солнечным лучам и была бесконечно счастлива. А вечером, уложив Санька спать, мы сидели на веранде, пили вкусное домашнее вино, ели шашлык, дядя Саша, хозяин нашего жилища приносил гитару, и Лиля пела, её грудной низкий голос сводил с ума всех в округе. Мы часто что-нибудь готовили вместе, пекли пироги, делали торты, любимое Сашкино "Безе" и любимое Лилино пирожное "Картошка", а еще любимое наше лакомство – кукурузные палочки в растопленных конфетах ирисках. Я у неё всему научилась. Мы стали очень близкими подругами, я помогала Сашке с уроками, иногда по вечерам азартно резались в карты. И мы просто угорали со смеху с Саньком, когда Лиля проигрывала, она это очень не любила, и так смешно сердилась на нас, называя малолетними шулерами. Мы почти всегда были вместе (я уже, кажется, говорила тебе об этом). Лишь мои романы с молодыми людьми периодически разлучали нас. Со всеми своими горестями и радостями я приходила к ней. Иногда, после неудачного моего романа и разбитого сердца, Лиля оставалась ночевать у меня, я ложилась ей на предплечье, она обнимала меня, что-нибудь тихонько напевала, и я, успокоенная, сладко засыпала. Мы прожили вместе, рядом почти 14 счастливых лет, вырастили Сашку, он поступил в Московский ВУЗ, у Лили там жила сестра, и Сашка жил в её семье. Я все время спрашивала, почему не уходит от мужа, она отвечала: «Куда? Да и как я матери скажу, стыдно все это». - А так не стыдно? Жизнь свою на говно тратить не стыдно? – закипала я, потому что совершенно не понимала, что может заставить меня жить с ничтожным человеком. - Действительно, Алис, я тоже совершенно не понимаю, почему она не ушла от мужа? Понимаешь, она родом из деревни, и в то время, вот это деревенское воспитание, деревенские «понятия», конечно были очень сильны в ней. Я не понимала, как это могло в ней все уживаться, резкая, независимая, очень сильная по характеру, и вдруг вот это всё. Жила с ним и мучилась, периодически они дрались, я приходила к ним, разнимала, забирала её к себе, заступалась за неё, её муж меня просто ненавидел, называл рыжей ведьмой (я тогда красила волосы в рыжий, мне нравилось). Кричал: «Рыжая ведьма, не лезь в чужую семью, заведи свою сначала, там и командуй!» Ну, за словом в карман я тогда не лезла, и просто посыла его на хер. Она почти никогда ничем не болела, даже насморк для нее был редкостью. Ухаживая за мной, когда я заболевала гриппом, не заражалась. И вдруг почувствовала себя плохо, стала жаловаться на боли в желудке. Месяца через два я уговорила её сделать рентген, я уже работала к тому времени в больнице. Пошла к врачу забирать результат сама, без неё и врач меня огорошил – рак, нужно в онкодиспансер. Я шла домой, и не знала, как ей об этом сказать, нет, не о том, что рак, а о том, что в онкодиспансер. Позвонила её сестре, она мне сказала – как хочешь, но чтобы Лиля не знала о том, что у неё. Я придумала какую-то просто огромную язву, сказала, что у меня в онкодиспансере хорошие знакомые врачи, и что лучше ей лечь туда. Я вот часто думаю, тогда она знала, что у неё на самом деле? Или думала, что я не знаю правды и поэтому не обсуждала со мной свою болезнь. Берегла меня? Делала вид, что поверила мне? Или правда верила? После лапароскопии, врач сказал – «Четвёртая стадия, последняя, прогрессирует быстро, поражена печень, операция не показана, можно попробовать химию, но я не стал бы её мучать, осталось ей полгода». Я на каких-то волевых зашла к ней в палату, сказала, что операции не будет, всё не так страшно, будут лечить таблетками и уколами. Сказала, что очень устала, пойду домой, но пошла в парк, на наше место, там всегда было безлюдно. Я выла, катаясь по земле, пока меня не начало рвать. Ночи превратились в кошмар, а вечером я шла к ней в больницу и улыбалась, рассказывая смешные истории. Вспоминала, как мы на плодовой станции наворовали клубники, принесли домой, а она оказалась вся ещё зелёная, а мы в темноте не разобрались. Или как я полезла на дерево доставать своего кота, ветка сломалась, я чуть не свернула себе шею, а Лиля потом мазала мне йодом коленки, и дула на ранки, чтобы не щипало. Через две недели её выписали домой, боли чуть утихли, она продолжала пить таблетки. Мы ещё больше времени проводили вместе, я не отходила от неё ни на шаг. В мае я заболела гайморитом, первый раз, было так лихо, прокол делать не давалась, взяла больничный и радовалась, что могу побыть с ней больше времени вместе. На выходные к ней приезжала мама, уезжая утром сказала – «Алис, ты зайди к Лиле, мне кажется у неё температура». Она лежала бледная и сильно осунувшаяся. Я померила ей температуру, градусник показал 39, дала жаропонижающее, она уснула, а я сидела рядом с её кроватью, боясь уйти домой. Во сне она металась, и звала меня, я держала её за руку и приговаривала – я здесь, я не уйду. На следующий день я вызвала врача, караулила его в вестибюле, чтобы он что-нибудь ей не ляпнул. Дождавшись, рассказала ему, как обстоят дела на самом деле, просила, чтобы придумал какой-нибудь диагноз. Врач оказался понятливым, посмотрел карту, послушал Лилю, сказал, что ОРВИ, выписал таблетки. Я пошла провожать, и врач мне сказал – начался распад опухоли, отсюда высокая температура. Я спросила – сколько? Он ответил: «Теперь, сколько выдержит сердце». Я была не готова, ведь в больнице обещали полгода, а прошло только 5 месяцев. Где ещё обещанный месяц, хотелось орать мне? Вечером я позвонила её сестре, она сказала, что приедет только через четыре дня, раньше не сможет, просила, чтобы я потерпела. Да разве же мне было в тягость, все была готова отдать, только чтобы она выздоровела. Вечерами я читала ей книжки, начались боли, я колола обыкновенный баралгин, потому что рецепт на наркотики нужно было забирать только на следующий день. В соседней комнате на диване валялся её пьяный муж. Периодически подходил к ней, говорил: «Вставай, а то ноги отнимутся». Она плакала. Я приходила, загоняла его в другую комнату, чтобы не донимал. Она сдала как-то сразу, еле доходила до туалета. В один из вечеров сказала мне: «Ой, Лиска, да разве же я думала, что вот так умирать буду». Я плакала и говорила, что всё будет хорошо. Она улыбнулась мне: «Ну вот дурой я никогда не была, Элис». Мне стало стыдно. Я никогда не говорила ей, как я её люблю, как дорожу нашими отношениями, и что она самый близкий для меня человек. Я любила её, по настоящему, но никогда не хотела её как женщину, а она, она, видимо не могла переступить черту. Уколы уже не помогали, в тот вечер она прощалась со мной. «Я буду за тобой приглядывать, Элис. Не бойся, у тебя всё будет хорошо». И тут меня прорвало, я рыдала сидя на полу возле её постели и просила: «Лилечка, милая моя, родная, любимая, не умирай, я так тебя люблю, как я буду без тебя». Она погладила меня по голове и спросила: «Что ж ты, столько лет молчала, маленькая? Может и сложилось бы у нас с тобой всё по-другому». И первый раз поцеловала меня по настоящему, жарко и отчаянно. А я вдруг поняла, что мне нужна была только она, и столько лет просрано было впустую. Мне-то и так с ней было хорошо, а что чувствовала она? Особенно когда у меня появлялись ухажёры. «Ты моя первая любовь и последняя, Элис» - горько улыбнулась она. Мы провели эту ночь вместе у меня дома, одну единственную ночь за 14 долгих лет. И я плакала, от счастья, от переполнявших эмоций, от боли и отчаянья. На следующий день приехала сестра, а ещё через день, уже практически не приходя в сознание, Лиля умерла. Ненадолго пришла в себя, посмотрела на меня, строго сказала: «Обязательно помой мне голову, а то, как я буду с грязной головой». Она всегда должна была выглядеть безупречно! Я вымыла, конечно, я все сделала. Её мать настояла, чтобы хоронили её в деревне, за сотню километров от города. Похороны прошли как в тумане, хорошо, что я была на больничном, потому-что неделю после похорон я провалялась в пьяном угаре. А потом, я жила и не жила одновременно, ходила на работу, готовила даже какую-то еду, потом заходила к себе в комнату, ложилась на кровать, накрывалась одеялом и выла или слушала песни Светы Сургановой. И так, много дней подряд. Я просила её присниться, но во снах она ко мне не приходила. После сорока дней, я пошла учиться на права, мне нужна была машина, как мне было ещё добираться к ней? Машину я купила через полгода, старенькую Реношку 2005 года, спасибо родителям, помогли деньгами. Часто по выходным выезжала на трассу, и ехала, куда глаза глядят, останавливалась в какой-нибудь глуши и орала во весь голос, я никак не могла выкричать свою боль. Упущенные возможности, это так страшно, и это постоянное – а вот если бы? (ты не задаёшь мне больше вопросов, просто молча слушаешь мою исповедь) Я приехала из её деревни, куда ездила на годовщину, вечером почувствовала себя плохо, в эту ночь она приснилась мне первый раз, я так обрадовалась ей во сне, обнимала, целовала, а она всё время куда-то спешила, поглядывала на часы, и говорила, что ей нужно идти, что её ненадолго отпустили. Я просила приходить её почаще, спрашивала, можно ли придти к ней. Она испуганно вздрогнула, почти закричала: «Нет, тебе сюда нельзя, рано ещё». Я проснулась в слезах, пошла умываться, и тут в моей голове что-то взорвалось, сделала шаг, ноги подкосились, как будто споткнулась, и... упала. Хорошо зашёл сосед, я сразу догадалась, что со мной, сказала ему: «Вить, у меня, похоже, инсульт, вызови скорую». Скорую он вызывать не стал, сам повёз меня в больницу. Мой диагноз подтвердился, поражение было обширным. Выбиралась я из этого год, почти все время, проводя в больнице. Восстанавливалась тяжело, лицо полностью не восстановилось, мимика нарушена, слух снижен, зрение упало, головные боли на всю оставшуюся жизнь. В один миг я постарела лет на десять. Но, я - жива. На следующий год я ушла из больницы(стало тяжело работать в ночные смены) в поликлинику и на полставки устроилась в медцентр, взяла ипотеку, съехала из общаги, находиться я там не могла,везде слышался её голос, постоянные триггеры не давали спокойно жить, вкусы, запахи, сводили меня с ума. Я всё время провожу на работе, меня спасает – музыка, книги, фикбук и кошка. И мне уже почти не больно. Пыталась заводить отношения, но мужчины мне больше не нравятся, а ни одну из женщин я не хочу. Вот так я живу. Шесть лет назад я удалилась изо всех соцсетей, тишины хотелось, чтобы никто и ничто не отвлекало меня от мыслей о ней. Лилина сестра сразу после похорон прекратила со мной всякое общение, я на неё не обижаюсь, у всех свои заботы и дела, и горе у каждого своё. Сашка перестал выходить со мной на связь два года назад. На него я обижаюсь, потому что растили мы его с Лилей практически вместе. И я знаю, что к отцу он приезжает, но ко мне не заходит, не звонит. Два года назад встретились в деревне, он приезжал к бабушке, а я на кладбище, поговорил со мной, как с совершенно чужим человеком, вот и всё общение. Может быть ему тяжело вспоминать о маме, а я напоминание того счастливого времени, когда всё было хорошо? Не знаю. Ну да ладно, не мне его судить. У меня нет подруг, потому что в то время, когда их заводят, у меня была Лиля, а в более позднем возрасте мне, оказалось, тяжело сходиться с людьми. И не хочется никого пускать внутрь себя. (ты плачешь, слезы текут по твоим щекам, и ты даже не пытаешься их вытирать) Я до сих пор иногда прихожу в общагу, там всё осталось так же, как и в тот день, когда я впервые переступила порог комнаты, те же старомодные шторы и тюль, огромный ковёр во всю стену, старый палас, образца а-ля восьмидесятые, кассетный магнитофон и швейная машинка, такие раритеты, приветы мне из прошлого. Я ложусь на кровать, накрываюсь одеялом, пододвигаю к себе магнитофон и вставляю туда единственную сохранившуюся из прошлого кассету, нажимаю "play", и оказываюсь в далеком счастливом прошлом, где жива Лиля, маленький Сашка и бесшабашная юная я. - Скажите, пожалуйста, несколько слов, вот сюда, девушка, в микрофон. - Лиска, ну, отстань, ничего я не буду говорить, вон пусть Санек, что-нибудь скажет. - Алис, Алис, давай я песню спою про Марусю. - Про какую Марусю? Но в принципе не важно, ваша мать Санек, отказывается, так что пой! - На морском песочке я Марусю встретил, в розовых чулочках, талия, в корсете, атпру, атпру. Талия в корсете. (От хохота мы с Лилькой валимся на кровать) - Лиль, ну а ты спой, или скажи что-нибудь. - Ну что тебе сказать, моя дорогая, Элис? - Ну, ты можешь что-нибудь сказать про меня. - Во первых – ты очень красивая, (я смеюсь) о-о-о-очень красивая и у тебя такая сумасшедшая спина, что если бы я была мужчиной, то я непременно бы влюбилась в твою спину, ну, а потом и в тебя, конечно! В третьих – я очень хочу, чтобы ты была счастливой, а в пятых, мне надоело уже болтать всякую ерунду, я хочу- есть, и если мы сейчас же не пойдем ужинать, я съем вас с Саньком. Ты делаешь страшные глаза, мы с Саньком визжим. Я выключаю магнитофон, запись заканчивается. И с ней, каждый раз и моя жизнь.