Раз, два, три - отпускай

— Verdammte Scheiße! — заорал наёмник, перекрикивая грохот автоматной очереди. Стоило стрельбе прекратиться, как он пулей влетел в комнатушку, больше похожую на бетонную коробку с единственным вентиляционным отверстием под самым потолком. Тварь больше не подавала признаков жизни. Уродливая двухголовая туша весом с хорошего бычка растянулась в неестественной позе на голом полу, частично придавив и ставшего её жертвой наёмника. Мерк был всё ещё жив, но австриец не видел его лица, только слышал, что тот то ли шипит, то ли рычит сквозь сдавленные зубы. В коридоре раздался топот сразу нескольких пар ног: все, кто не оставался на позициях для обеспечения круговой обороны, подтягивались ему на помощь или для оказания посмертных почестей павшему в бою товарищу — тут уж как последнему повезёт. Невредимый ещё наёмник гаркнул что-то неразборчивое в тёмную кишку коридора, эхо полностью поглотило суть его слов, однако, заставило остальных мерков прибавить шаг — просто так их бы не звали. Австриец сдавленно выругался, чувствуя как внутри зарождается страх и рвется наружу отвращение, но, будучи полным решимости, он резво ухватил тушу мутанта за мощное лохматое, покрытое колтунами, плечо, упёрся в него и навалился всем весом, пытаясь сдвинуть с тела товарища. Раненый что-то промычал, будучи не в силах сказать хоть что-нибудь внятное. Секунду спустя в двери замаячила фигура медика, рядом на пол хлопнулся тяжелый, сковывающий движения рюкзак, туда же полетела винтовка. Медику было практически плевать на мертвого монстра — остальные сами справятся — раненый же вызывал куда больший интерес. С первого взглядя на него становилось мерзко и страшно: лицо, шея и плечи наёмника были почти полностью бурыми от крови, естественно, не только его собственной, в первую очередь, это была кровь мутанта, которая пролилась на обороняющегося наёмника сверху из распоротой длинным узким ножом грудины, но легче от этого не становилось: предположить, что ран на нём не было, было бы глупо, а значит, искать их, вероятно, будет куда сложнее, да и кто знает, какие паразиты и вирусы могут быть в крови химеры? Если ученые и знают, информацией они не делятся всё равно. А если ран нет, значит ли то, что наемник не может издать ни звука, как и не может подвинуться, что все внутренности его смяла огромная тварь весом с несколько центнеров, и ранее бравый вояка теперь — лишь едва подающий признаки жизни мешок с фаршем, ещё испытывающий адскую боль, но уже осознающий паршивость своего положения? Все раздумия заняли не больше пары секунд, их хватило чтобы прийти в себя и узреть основную проблему: наёмник всё время странно держался за шею, не отпуская руку, не разжимая пальцев ни на секунду. Боль, вероятно, оглушила его, и на окрики он совершенно не реагировал, не мог открыть хотя бы глаза, пока ресницы его ещё не слиплись от залившей лицо крови. Он приоткрыл на секунду один глаз только тогда, когда руки медика ухватили его за ворот и попытались зачем-то поднять. Зачем? — Hör mir zu! — заорал медик ему прямо в лицо. Громко, больно, но действенно, — Setz dich auf! Наёмник с трудом приподнял с пола голову и плечи, опираясь на свободную руку, и тут же почувствовал, что за секунду до того, как она, будучи сильно ушибленной, подломилась, его то ли за ворот, то ли за разгрузку подхватили чьи-то крепкие руки и заставили остаться в наполовину горизонтальном положении. Над ним навис Куб, на полусогнутых руках удерживая торс раненого почти перпендикулярно полу. Наёмник ничего не слышал и не видел, только почувствовал, что его начали медленно опускать, позволяя немного завалиться назад, пока он не упёрся в невидимую, вероятно, живую преграду. Медик. Наконец-то все поняли, что с ним такое, но сразу бросать не стали — уважают, видимо, рука не поднимается. Медик, на вид — хрупкая девчонка неопределённого возраста, ловко прижал наёмника к себе коленями, согнутой правой рукой зафиксировал его голову, практически уперев в своё плечо, и вжался всем телом, пытаясь удержать едва ли не в два раза превосходящую в массе тушу наемника. Мерк едва почувствовал, что его похлопали по тыльной стороне ладони, деликатно попросив убрать руку. Что-то внутри противилось этому, требовало не выполнять просьбу, не отрывать руку от шеи, а держать так, как и прежде, однако, здравомыслие, как ему показалось, победило. Чувствуя руку в латексной перчатке совсем рядом со своей, готовую сменить его в нужный момент, наёмник наконец разжал пальцы. Рука его безвольно упала на пол — он и не думал, что она так сильно затекла. В следующую секунду мужчина застонал сквозь зубы от боли, чувствуя, как рука медика входит в полость раны. Он не видел того, с каким выражением лица медик по одному вводила пальцы в уродливо вывернувшуюся наружу дыру в его шее. Два пальца, три, четыре. Все свободные пальцы вошли в рану по самые костяшки, противно хлюпнув, проскользнули дальше, так глубоко, что медик уже даже не понимала, что именно находится под её пальцами. Всё внутри едва пульсировало, наружу прямо по руке вытекала неожиданно яркая кровь, и даже не думала останавливаться. Да где же она? Ещё одно лёгкое нажатие, и под пальцами наконец ощутимо запульсировала перебитая наружная ярёмная вена. Наёмник уже не стонал и не вздрагивал, сил на это уже не оставалось. С карминово-красной жидкостью из него толчками необратимо утекала жизнь. Панические мысли метались в головах всех, кто сколько-нибудь понимал происходящее: шансов не было, совсем. Если действовать по методичке, наложить давящую повязку не получится — слишком глубокая и длинная рана; осуществлять давление пальцами и дальше — можно, но руки и плечи медика уже начали затекать от неудобной позы и крайнего напряжения, ещё и тяжёлая туша наёмника заставляла напрягать спину, от чего уже начала ныть поясница, а дальше что? Сколько они так ещё просидят? Долго? Даже если сменятся «спасатели», кровь всё равно не остановится, она будет медленно сочиться, стекать по рукам, отсчитывая оставшиеся минуты жизни для раненого. Что ещё они могли сделать? Наложить зажимы на края сосуда? Можно, но черта с два ведь достанешь, а если даже получится, какой в этом смысл, если до базы не меньше шести часов ходьбы в хорошем темпе? Он не сможет идти, не сможет даже подняться сейчас, что и говорить о дальнейшем. Кто сможет тащить его? А главное — как? Ночью? Сквозь аномальные поля и ночных мутировавших хищников? Не донесут, не дотащат. Да и было бы куда тащить — в худо-бедно оборудованном медблоке не было возможности провести такую сложную операцию, да и рук для этого не было. Рассчитывать на сколько-нибудь тёплый приём на «чужой» базе, у другого отряда, тоже не приходилось, ни у кого здесь, пожалуй, не было столько ресурсов, чтобы разбрасываться ими направо и налево, да и, опять же, не дотащат. Сотрут ноги в кровь, сотрут носилками до кровавых мозолей ладони, непременно, потеряют кого-нибудь зазевавшегося в аномалии, кого-то либо подстрелят, либо утащат учуявшие запах крови уродливые, неоправданно большие и смелые твари. Утащат, разорвут, выпотрошат. А ради чего? Ради спасения одного, чем-то более важного и опытного члена группы? Призрачного шанса на спасение. Никто из наемников в такие шансы не верил, не знал случаев, когда вот так, по вечной нескончаемой красной зоне донесли бы тяжелого раненого на руках, туда, где его никто не ждет, туда, где не будет хотя бы ещё одного готового оперировать с огромным риском хирурга. Его спасло бы только одно — эвакуация; желательно, так далеко, чтобы пересечь Периметр и сдаться в руки опытным и достаточно смелым врачам, только что это? Это — просто надежды, призрачные мечты, не имеющие ни единого шанса стать чем-то большим. Эвакуации не будет — это знали все — тем более, по медицинским показаниям; им всем суждено либо выжить самостоятельно, либо умереть здесь, прямо в Зоне. Рукав тёмного комбинезона медика окончательно почернел, напитавшись чужой кровью, и теперь прилипал к руке, от чего у локтя мерзко зазудело, да так, что по спине пробежала гадкая волна мурашек. Раненый наёмник почти не дышал, лицо его постепенно бледнело и всё больше походило на жуткую погребальную маску. Стоявший рядом Куб практически рухнул на пол, шипя и едва ли не воя от боли и осознания; в потоке ругательств и проклятий, что извергались из его рта, нельзя было уже разобрать и слова, и голос его перестал быть похож на человеческий. Он изо всех сил сжимал безвольную руку истекающего кровью напарника в напрасной надежде на чудо. Пальцы раненого слегка шевельнулись, от чего австрийца словно током прошибло: он умолк за секунду, впившись взглядом в бледное лицо напротив, надеясь уловить в нём хоть что-то. — Das ist genug, — наконец проскрипел Куб, и голос его надломился. Медик вздрогнула, не желая верить в услышанное, хотя и знала об этом сама: сделать они больше ничего не могли, только отпустить, прервать агонию, не пытаться отрицать неизбежное. От мысли этой стало совсем не по себе, на душе словно заскребла неподстриженными когтями добрая тысяча кошек, заслезились глаза, а в носу запекло, словно кто-то сунул в него прут раскалённого железа. Тихо шмыгнув, медик зажмурилась, прижавшись к бледной чуть колючей щеке. Она давно уж привыкла, что в руках её постоянно находились чужие жизни, в том числе тех, кем она больше всего дорожила, но к тому, что иногда жизни могут обрываться вот так, привыкнуть было попросту невозможно. «Раз. Два. Три. Отпускай.» — мысли подгоняли её, но руки стали словно чужими, совсем онемели и перестали слушаться, медик была не в состоянии ни зажать рану снова, ни окончательно отпустить умирающего. Теперь она превратилась в маленькую беспомощную девчонку, сидящую на полу с разбитым сердцем в руках, и чувствовала, как сердце это делает последние удары, отдающиеся эхом в её висках. По руке капля за каплей медленно стекала кровь. Удар, другой, третий, тяжелый вздох, и тишина — сердце больше не билось.