тот, кто не умеет загадывать желания в споре

— Эй, дива ты подзаборная. Голос Хисоки слышится аж за километр, думается Иллуми. Он звучит как гром среди ясного неба, пронзает тишину ночи и глаза волей-неволей открываются. «Что за нахрен» «Нет» «Это не может быть этот идиот» — Иллуми, черт тебя дери! Он высовывается из окна почти на половину, только чтобы посмотреть на этого ненормального. И смотрит. Ненормальный смотрит в ответ. Хисока стоит под окном отца, видимо, немного напутав, в отвратительной огромной белесой рубашке, которая, кажется, отсвечивает от фонаря или светится сама по себе просто потому что, а за спиной у него гитара. И эти отвратительные штаны-клеш, в которые поместится ещё две ноги, закуска на завтрак, бутылка вина и маленькая европейская страна. — Клоун, — Иллуми вздыхает, прикрывает глаза рукой, чтобы не видеть этот стыд-позор. Хисока подбегает к его окну, снимает гитару. И Иллуми уже слышит, что не хватает пятой струны. Или одной извилины. А может, у Хисоки их слишком много. Он начинает петь. я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес, оттого что лес — моя колыбель, и могила — лес, оттого что я на земле стою — лишь одной ногой, оттого что я тебе спою — как никто другой. «Его точно прикопает кто-нибудь во дворе. Возможно, даже отец» я тебя отвоюю у всех времён, у всех ночей, у всех золотых знамён, у всех мечей, я ключи закину и псов прогоню с крыльца — оттого что в земной ночи‌ я вернее пса. До Иллуми доходит, что он ни разу не услышал ни одного собачьего лая или писка. Если дуралей что-то сделал с Мики, то Иллуми насадит его на одну из пик забора. Но перед этим обязательно нужно будет узнать, как он перелез через охраняемый периметр дома. я тебя отвоюю у всех других — у той, одной, ты не будешь ничей жених, я — ничьей женой, и в последнем споре возьму тебя — замолчи! — у того, с которым иаков стоял в ночи. Иллуми сначала думал, что то, что он все же сумел выиграть у Хисоки в карты, была чистая удача. И, может, немного блефа. Но, кажется, его конкретно так опрокинули, когда он сказал, что Хисока должен будет спеть под его окнами серенаду, он шутил. Правда шутил. С каменным лицом и отстраненным видом, но шутил. Это было важно. Он честно не думал, что всë выльется в это. но пока тебе не скрещу на груди персты — о проклятие! — у тебя остаешься — ты: два крыла твои, нацеленные в эфир, — оттого что мир — твоя колыбель, и могила — мир! Ох, нет, его точно кто-нибудь прикопает до того, как Иллуми спустится и сам нашпыняет ему по первое число. — Я тут для кого распинался? Рапунцель, спусти свои длинные черные локоны и либо впусти меня, либо спустись сам. Иллуми закрывает окно, когда слышит приглушенное рычание. Он совсем позабыл, что сегодня принимали гостей, и Мики был накормлен и спокоен. Но, видимо, Хисока обладал особым талантом выводить из себя такого спокойного и ласкового пса. Наверное, утром он все же получит нагоняй от матушки за такое выступление. Хисоку не особо интересовал телефон, когда он сваливал на всех парах от охраны и своры собак, где-то под ногами свистели пули, а сам он давно избавился от своей тяжкой ноши, кинув ее в ближайшие кусты. Надо будет только потом подумать, что такого умного сказать тому парнишке, у которого он забрал его боевую подругу. И одолжил этот наряд ловеласа. иглобрюх: ты выполнил мое желание, идиот иглобрюх: только больше не приходи сюда, ты нервируешь мики