Unexpressed

- Я всё же думаю, им нужно было лучше шифроваться. - Может, всё дело в твоей привычке внезапно вламываться в Овальный кабинет? - Да брось, - ухмылка под стук дверцы микроволновки. – Как будто после того, как о ней и Клинтоне раструбили все СМИ, это бы на что-то повлияло. Альфред прошел мимо приоткрытого окна гостиничного номера на пятидесятом этаже нью-йоркского небоскреба и плюхнулся на кровать – рядом с Иваном. Пицца съехала на тарелке, едва не упав на сбитые простыни – он поймал треугольник ладонью, одним укусом оторвав от него половину. После секса на него всегда накатывал голод. А уж после секса с Иваном, после которого по всему телу растекалась сладостная легкость с примесью энергии, жрать хотелось просто неимоверно. Иван коротким покачиванием головы отказался от дымящихся кусочков – он полулежал-полусидел на подушках, затягиваясь сигаретой, — тоже своеобразно утоляя голод, направив взгляд в панорамное окно, из которого открывался вид на весь ночной Манхэттен с его небоскребами и сияющими неоном прямыми лентами улиц с океаном на горизонте. Когда они только пришли сюда, он не сдержался и застыл, распахнув глаза от этой красоты, – и тут же с иронией фыркнул и закатил их, услышав от Альфреда хвастливое, пропитанное сахаром «всё для тебя, babygirl». Однако через несколько минут Ивану хотелось закатывать глаза уже совсем по другой причине. Сейчас его «babygirl», этот двухметровый малый с всклокоченными русыми волосами, выпускал дым изо рта, закинув руку за голову, абсолютно расслабленный, словно кот: от всей его фигуры веяло негой. Альфред заметил, что любовно глядел на него уже несколько секунд – не прекращая при этом перемалывать челюстью пиццу. Затяжка и выдох – Иван выпустил дым в воздух, стряхнул поблескивающие оранжевым искры в пепельницу. Альфред всё ещё морщился от запаха дыма, но не без радости (и самодовольства) отметил, что с тех пор, как Иван перешел с дешевого советского табака на «Мальборо», выносить его стало гораздо легче. И так было не только с табаком. Иван с завидным усердием поглощал всё то, что раньше мог потреблять лишь урывками, в темноте и накрывшись одеялом: его фильмы, его музыку, его образ жизни, его одежду, с таким наивным трепетом открывал для себя прелести свободного рынка в виде колы, пейджеров, «полароида» и сотовых. От полок в его гостиной, раньше заставленных трудами Ленина, а теперь освобожденных под видеокассеты с фильмами про Шварценеггера и Брюса Уиллиса, сердце Альфреда заходилось сладкой дрожью – и лишь об одном он втайне сокрушался: с тех пор, как Иван перешел на джинсы, на эту шикарную задницу не могла не оборачиваться вся Москва. Но сейчас она была только в его распоряжении. Альфред медленно облизнул губы, поставил тарелку на тумбочку. Лег рядом с Иваном, подперев голову локтем. С улыбкой легонько провел пальцами по его груди. Иван едва ли шелохнулся, лишь чуть повернув к нему голову, – но Альфред знал, что скоро завладеет всем его вниманием – и не только им. - Ты выглядишь... здоровее с прошлого года. Иван пожал плечами. Отвернулся, чтобы окончательно затушить бычок о пепельницу, – а затем перекатился на бок, лицом к нему, засунув согнутый локоть под голову, открываясь для ласки. - Я сам в шоке, но похоже, дефолт не добил меня окончательно, - он медленно провел ладонью по простыни, наконец дотронувшись до живота Альфреда. – Люди пришли толковые... Мне и правда лучше. - Я так рад это слышать, - громкий шепот; Альфред обвел взглядом мускулы на животе, что вздымались и опускались. Позволил себе распластать ладонь на них. – Я уверен, так будет и дальше. Я говорил, что всё это пойдет тебе только на пользу. Иван не ответил ему. Альфред продолжал вырисовывать круги у Ивана на талии – он отчего-то чувствовал на себе пристальный взгляд, но не мог оторваться от тени, что падала на низ живота от края одеяла, лежащего на бедрах Ивана. Жар, вытекший с прошлым оргазмом, вновь начал скапливаться в его теле. - Так что, теперь из-за попытки импичмента Билл не сможет пойти на новый срок? – прозвучало словно откуда-то издалека. - Он и не собирался. Вновь молчание, наполненное поглаживанием бледной кожи – Альфред придвинулся ближе, так, что они могли соприкоснуться бедрами, запуская руку под одеяло, – рядом с обнаженным, свежим после секса Иваном медиаскандалы его президента заботили его меньше всего. Тот не двигался – но и не сопротивлялся. - Ельцин тоже решил уходить. Это так... непривычно. Всего каких-то восемь лет... - Хах, - легкий смешок вместе с движением ладони снизу вверх – от ягодицы, по боку, груди и до плеча, вплетаясь в русые волосы. Взгляд упал на всё ещё пухлые от его яростных поцелуев губы. – Ты ещё привыкнешь, что боссы не будут задерживаться у тебя на десятилетия, как раньше, родной, - последние слова он шептал, склонившись над ними, проводя кончиком языка по теплым изгибам. Медленный, глубокий поцелуй, в котором Альфред сам едва не затерялся – Иван наконец отреагировал: его судорожный выдох лишь распалил его, заставил качнуть бедрами Ивану навстречу. - Т-ты поэтому не перестаешь врываться к президентам без стука? – бессмысленные слова осели где-то над головой, пока Альфред отбрасывал одеяло в сторону, наконец обхватывая его – уже твердого – и покрывая поцелуями изгиб его челюсти. - Именно. Слишком много чести – под каждого подстраиваться, - последние его слова утонули во вздохе, когда тот начал качать рукой, другую ладонь запустив Ивану в волосы, подтягивая его к себе – к губам, растянутым в улыбке. Жар неумолимо растекался по нему, заставлял мять, сжимать и целовать – и не прошло много времени, прежде чем Альфред уже нависал над Иваном, опаляя его горло своим дыханием, а он вцепился в его плечи, натянутый, как струна, пока Альфред входил в него. Он вошел до упора, медленно – Иван под ним выпускал воздух сквозь плотно сжатые зубы, фиолетовые глаза на обрамленном всклокоченными кудрями лице блестели от влаги, и – Боже, Альфред мог бы кончить от одного только этого вида, как какой-нибудь столетний мальчишка, если бы не тренированная годами выдержка. Он подался назад, впечатался грубее – Иван ахнул, вскинув ноги к его пояснице, прочертив красные полосы у него на лопатках – будоражащий огонь разнесся по венам – и Альфред больше не мог сдержаться, вколачиваясь, высекая искры вперемешку со стонами. Опьянение от собственного всемогущества уже давно осталось в прошлом – как тут опьянеть, если всемогущество было его обычным состоянием – но именно в такие моменты ему сносило башню от ощущения безграничной силы – когда Ваня тихо стонал, ещё кое-как находя в себе волю приглушить голос (мать твою, как же это заводит), раскладывался и стягивался – он просто не мог насытиться. Он был рад, что Иван полюбил его боевики – он и сам обожал их; фильмы со Сталлоне или Ван Даммом были самым ярким воплощением его мироощущения, где добро всегда побеждало зло, а хороший парень обязательно надирал зад всем плохим парням – о, он любил побеждать плохих парней; сама жизнь вновь и вновь возносила его на вершины славы, раз за разом доказывая, что он прав, что он родился правым; и всё прошедшее столетие – начиная с первой мировой бойни и заканчивая падением красного бастиона десяток лет назад – лишь подтверждало это, выжигало на подкорке его сознания. Он победил – в конце фильма герою обязательно доставалась девушка; но на сей раз жизнь послала голливудские штампы к чертям, отдав ему «главного злодея» - что было в десятки раз круче; «злодей» перешел на его сторону, впитал его ценности, стонал под ним и вжимал пятку в его поясницу – Альфред отвечал ему, вколачиваясь быстрее, вцепившись в его волосы и утягивая в поцелуй, вовлекая в единое с ним целое. У них ещё случались разногласия – взять хоть финансовые вопросы, или расширение альянса засчет бывших друзей Ивана, что он раньше совсем не планировал, но которое пришлось так кстати, или то, как Ваня долго дулся на него за Белград, – но Господи, у кого этих разногласий не было? По сравнению с тем, что было раньше, это просто пшик, о том, что это вырастет во что-то серьезное, даже думать смешно – теперь Ваня его, его целиком, его тепло, вздохи, тело и душа, то, как он запрокидывал голову, как вздрагивал от укусов в шею – возбуждение выжигало Альфреду кровь, пока он закидывал его ногу на плечо для лучшего упора, обернув руку вокруг бедра, – Иван уперся ладонью в изголовье кровати, насаживаясь на него, резко и глубоко, от конца до основания, стоны звенели в его ушах, от вида его разгоряченного лица Альфред едва не кончил, не забыл о том, что нужно обхватить его – что он и сделал, сжав его, быстро доведя до разрядки сквозь собственные судороги – белая жидкость пролилась ему на костяшки и Ивану на живот, большая ладонь, лежавшая на его макушке, сжималась и разжималась в такт волнам, что прокатывались по его телу. Он опустил лоб на ключицу, содрогаясь, приходя в себя, аккуратно вышел из него, когда эйфория – что в теле, что в душе – немного улеглась. Иван, весь красный и с влажными глазами, тяжело дышал, ещё более взмыленный, чем прежде, дрожал мелко-мелко – Альфред не смог удержаться от восторженной и горделивой улыбки при виде того, что с его Ваней сделали четыре оргазма подряд. Несколько поцелуев, в скулы, висок и лоб – успокоить его, утопить в заботе и нежности, охватить ладонями его лицо: Альфред продолжал ласки несколько минут, пока последствия его активности не стали сказываться на нем самом – его неумолимо клонило в сон. Он прошептал Ивану на ухо: «Хэй, сладкий, как тебе идея продолжить с утра, мм?» — дождался запоздалого кивка, после чего с чистой совестью рухнул на кровать, обхватив Ивана ногой и рукой, наполовину лежа на нём: в мыслях уже раскручивались картины, как завтра они бы могли продолжить в душе, или на столе, или напротив зеркала... Сон его был столь крепким, что он не заметил, как спустя полчаса сверления взглядом потолка Иван осторожно снял его руку со своей груди, поднялся и подошел к приоткрытому окну вместе с блоком сигарет. Альфред не видел, как Иван наконец проявил своё истинное выражение лица, изможденное и усталое, как опустились его плечи – совсем не из-за сладостной тяжести в мышцах после секса. Не видел, как тот сгорбился, облокотившись о раму, как вынул сигарету, но отчего-то не зажег её, долго всматриваясь в красно-белый коробок у себя в ладони. Не видел, как тонкая сигарета сломалась в сжавшем её кулаке, а блок был с размаху запущен в окно – и скрылся из виду, полетев вниз с пятидесятого этажа небоскрёба.