Цветы и змеи

У Алтана небольшой ротик, капризное выражение лица, черные кудри и глаза удивительного темно-красного цвета, как у всех Дагбаевых. Ему четырнадцать, он дерзит матери и опасается новых людей. На нового наемника он смотрит, как на громоздкую мебель, о которую страшно поцарапаться. Вадим рассматривает его в ответ, скалясь дежурной лыбой. — Алтан. Поедешь с ним, — пресекает спор госпожа Дагбаева негромко, но твердо. — У меня сейчас нет времени ездить с тобой по цветочным магазинам, даже если очень хочется. Иногда дела важнее. — Это выставка редких суккулентов, — бурчит мальчишка и проходит мимо Вадима, сердито сопя. На выставке много народа, Алтану неуютно, он невольно жмется ближе к своему здоровенному охраннику. С Вадимом оказывается спокойно и даже интересно, он отгораживает собой от толпы, слушает реплики про кактусы и легко подхватывает разговор, вспоминая, какие растения видел в пустыне. Оказывается, Алтан умеет улыбаться в ответ, начинает по-детски хватать за руку и сыпать в ответ своими ботаническими познаниями. Возвращаются поздно. — Я хочу есть, — сообщает пацан сложным тоном, что-то между приказом и жалобой. — Тебя отвезти в кафе, до дома или вон, в Макдональдс по дороге? — уточняет Вадим. — А можно в Макдональдс? — удивляется Алтан. — Почему нет. Алтан с восторгом созерцает громадный двойной бургер, но явно не знает, как к нему подступиться. Вадим давит усмешку и все всплывающие в памяти похабные анекдоты про несовпадение размеров. Нечего даже думать о таком в присутствии ребенка. Он сам в этом возрасте давно не был таким наивным, Алтан — другое дело, нежный тепличный цветочек, еще бутон. Алтану шестнадцать, он стройный и звонкий, то хохочет, то язвит. Научился вздергивать верхнюю губку и показывать клычки, когда ему что-то не нравится. Вадима забавляет эта гримаска, — пацану не нравится почти всё. Юная змейка словно учится кусаться своим маленьким ротиком. Это нормально, ему сейчас идет быть вредным, любить неформальную одежду, тяжелую музыку и колючие растения. Вадима гораздо сильнее напрягает, когда Алтан наедине по-прежнему ведет себя, как ласковый ребенок: виснет на шее, жмется всем телом, лезет под руку, напрашиваясь на объятия, сладко вздыхает, приваливаясь сбоку. Это опасно, потому что он уже не маленький. Он становится очень, очень красивым юношей, на него сложно не засматриваться, не реагировать по-взрослому, учащенным сердцебиением и горячей тяжестью между ног. Нельзя-нельзя-нельзя. Вадим старательно избегает близких контактов, нарочито подшучивает на грани издевки над попытками приласкаться. Алтан шипит и дуется, отворачивается с внезапными слезами на глазах. Он резко замыкается и превращается в мрачную холодную змею буквально за несколько месяцев. Разговоры с наемником теперь редки и формальны. С одной стороны это даже лучше, пацан весь в учебе, на кону поступление в институт. Вадиму ничего не мешает делать свою работу и незаметно любоваться Алтаном на расстоянии, но на сердце кошки скребут. А когда юный Дагбаев празднует поступление в ночном клубе — кошки превращаются в тигров. Парень танцует на отвал башки, он настоящая бомба, его разрывает на части от накопленного внутри огня. На яркое пламя летят все, кто попадает в радиус поражения. Алтан не знакомится с девушками, он ищет глазами Вадима, ухмыляется и уходит в чиллаут с каким-то разгоряченным мужиком, который целует его взасос за секунду до того, как отлететь мордой в стену. — Ты что творишь, золотко, — рычит Вадим, показательно отряхивая руки, тяжело дыша и поднимая растекшегося паршивца с дивана. Алтан пьяно смеется, и по-змеиному дразнит языком между зубами. По дороге домой он беззвучно всхлипывает на заднем сидении машины и прижимает ладонь ко рту. Алтану семнадцать. Он прикован к больничной койке в лучшей палате Гонконгской клиники. Теракт на Площади Восстания разбил его жизнь на «до» и «после». Мать и водитель погибли у него на глазах. Он сам покалечен физически и психически. Операция за операцией. Штифты, гипс. Его ноги на растяжках, руки привязаны к бортам, чтобы не раздирал себя ногтями. Рот — сплошная незаживающая рана, пересохшие корки, следы зубов и трещины. Опухшие веки, краснота разлилась на белках и вокруг глаз. Он постоянно на уколах и таблетках, но они не помогают забыться  насовсем. Вадим постоянно думает о том, что сделал бы на месте водителя. Смог бы… успел бы… Но его там не было, он отпросился работать в Гонконг, серьезные дела, все такое, лишь бы хорошенький голодный змееныш не маячил постоянно перед глазами. Теперь остается только скрежетать зубами. Доза заканчивает действие и Алтан надрывно кричит, запрокидывая голову. Углы рта снова трескаются и кровят. Вадим тяжело сглатывает, жмурится от режущего душу крика и вызывает медсестру. После укола Алтан плывет, спит и всхлипывает с открытыми глазами. Вадим склоняется, гладит его по лбу, осторожно вытирает слезы салфетками,  смазывает губы заживляющим бальзамом и шепчет какие-то глупости о том, что все будет хорошо. Алтану все еще семнадцать, это невыносимо длинный и тяжелый год жизни. Он постоянно лежит или сидит в комнате с задернутыми шторами, не разговаривает, не хочет никого видеть, не выносит прикосновений. От него пахнет немытыми волосами и отчаянием, спутанная челка закрывает глаза. Тёмные, пересохшие губы с синеватыми углами неестественно выделяются на бледном лице. «Оставь меня в покое. Убирайся», — единственное, что слышит в свой адрес Вадим. Он не оставляет. Читает вслух хорошие книги. Подсовывает дурацкие смешные комиксы. Включает комедии… и выключает, когда Алтан молча закрывает голову подушками. Приносит цветы в горшках и Алтан начинает их невольно рассматривать. Говорит: «ты неправильно поливаешь. Поставь на окно, им нужен свет. Отодвинь штору… не… не так широко. Наполовину». Вадим заставляет его есть полезную пищу, пить достаточно воды и следит, чтобы в руках не оставалось ничего острее ложки. Будит и укладывает спать по режиму. Тщательно проверяет и отсчитывает количество необходимых таблеток, вовремя находит опасную дозу снотворного, накопленного в тайнике под матрасом. Алтан молчит по этому поводу и отворачивается, плотно сжимая искусанные губы. Комкает край одеяла. Вадим тяжело вздыхает. — Алтан. Инвалидная коляска не приговор. Ты поправишься и встанешь на ноги, нужно только твое желание. — Зачем? Кому я нужен? — Он внезапно взрывается злостью и это уже гораздо лучше, чем апатия. — Я ничего не могу! Я никто! Все меня просто терпят из-за денег или из жалости! Для деда я сплошное разочарование! Юма всегда ревновала меня к матери, а теперь им приходится меня содержать! — Мне нужен, — вырывается из груди быстрее, чем Вадим успевает осознать. У парня судорожно перехватывает дыхание, он смотрит неверяще. В глазах набегают слезы, рот кривится: — Не ври! Ну конечно! Тебе за меня хорошо платят! — Не поэтому. — Мне плевать! Я хочу сдохнуть! Убирайся! Всегда найдешь себе другое дело, получше! Вадим глубоко вдыхает, как перед прыжком в бездну, наклоняется и целует в уголок рта, стараясь не задеть ранки. — Лучше не найду. Алтан потрясенно молчит, слезы скапливаются и сбегают по вискам. Вад осторожно стирает их пальцем, отводит назад спутанные волосы, касается лба, высоких скул, почти шутливо трогает кончик носа… Парень подается лицом вверх, умоляюще приоткрывает рот — он целует его снова. Да, нельзя. Нельзя не… Он с привкусом лекарств, колючек, крови и соли, самый сладкий, неумелый и жадный, когда захлестывает шею Вадима худыми руками. Огонь снова бежит по венам, заставляя глаза проясняться, а щеки гореть. — Ещё, — лихорадочно требует Алтан, когда Вадим с усилием отрывается. — Нет. Это был аванс к твоему восемнадцатилетию, змейка. Давай, приходи в себя. Вставай на ноги. Я всегда буду рядом. И потом поцелую сколько захочешь. — Тогда обними, — он цепляется за широкие плечи и часто дышит. Вадим подчиняется, устраиваясь сбоку, — Сейчас вымоешься, — он строго назначает программу. — Позавтракаем. И поедем гулять вокруг дома. Он гладит его по спине, пока из Алтана выгорают остатки истерики. Алтану двадцать четыре, он молодой босс. Красив, как восточное божество. В его характере сталь, в глазах опасные багровые угли, — могут вспыхнуть в любой момент. Он часто сжимает рот в  презрительную линию и несдобровать тому, кто вызвал его гневный оскал. Вадим кружит вокруг, подшучивает и подыгрывает, у него иммунитет к змеиному яду. Он знает, что за закрытыми дверями может целовать этого аспида, пока тот не растает улыбкой, пока его губы не станут яркими и пухлыми от страсти,  словно распустившийся алый цветок.