Письма механическому сердцу

      «Здравствуй, Алекс!       Я в очередной раз вступил в жаркий спор с анонимным супервизором, и мне даже пришлось писать объяснительную Хеймердингеру. Этот неизвестный тип не только оспаривает мои гипотезы, но и в довольно саркастичной манере комментирует каждый тезис.       Это немыслимо! Стенвик по сравнению с ним – наивный юнец!       Впрочем, остальные сотрудники на последней диссертационной отчетности получили те же претензии и строгие придирки – я не один такой. Вряд ли дотошный ревьюер придирается ко мне из-за того, что я из Зауна или из-за того, что я всего лишь ассистент, а не научный сотрудник с профессорскими регалиями.       Но он меня злит. А я при всей своей категоричности по-прежнему не могу поставить его на место – потому что он оказывается прав!       Каждый раз прав! Откуда он знает, он же не читает мои мысли…       А в остальном у меня все по-прежнему. Я много времени провожу в лаборатории или кабинете декана, порой проверяю работы его студентов, когда он занят, и иногда там проскальзывают достойные внимания решения.       Я даже иногда возвращаюсь мысленно во времена, когда я засиживался допоздна, в тусклом свете настольной лампы, на которую летела мошкара, чтобы успеть к зачету. Я никогда не понимал, как все успеть, несмотря на то, что никогда не тратил впустую ни минуты… Наверное я просто пытался сделать идеально – а идеального не бывает.       Я уже не сужу строго – я часто вспоминаю, как ты снисходительно улыбалась, когда кто-то говорил несусветную глупость… Ты всегда знала, что ты выше них – и несмотря на некоторое пренебрежение, ты принимала чужое несовершенство.       А на меня ты смотрела иначе. Я хотел верить, что во мне ты видела нечто особенное… Я хотел быть для тебя особенным.       Я был особенным – но в своей манере… Не всегда хорошей.       Если я вдруг навеваю тоску своими рассуждениями, я прошу прощения. У меня не было намерения грузить тебя своими проблемами и дурными мыслями.       Виктор».       Он сложил белый лист, испещренный аккуратным мелким почерком, и запечатал конверт – чтобы не было искушения переписать заново. От усталости щипало глаза и гудела голова – но это было его обыкновенным состоянием.       Проклятый супервизор со своими дурацкими придирками отнимал намного больше сил, чем следовало. Несмотря на то, что Виктор запретил себе реагировать, получалось скверно, и он сам не понимал, почему.       Хеймердингер сказал, что рассмотрит его заявление о смене ревьюера – «чтобы личное недопонимание двух сторон не влияло на работу». Виктор подозревал, что декан откажет в прошении – и все вернется на круги своя.       «Надо просто не воспринимать его всерьез, – мысленно убеждал себя молодой мужчина. – Он такой же самодур, как остальные, только с самомнением и высоким уровнем профессионализма…»       Откуда вдруг появился этот анонимный супервизор, Виктор не ведал, ибо тот не был похож ни на одного предыдущего рецензента. «Чтоб ты сквозь землю провалился!» – однажды чуть не написал ассистент декана в постскриптуме к сдаваемой проектной документации.       Но эмоции были редко свойственны Виктору, и он умел их гасить. Посчитав проявление негодования слишком глупым поступком, молодой ученый более не позволял себе подобной дерзости.       Но иногда так хотелось…       Алекс бы ему посоветовала представить, как трость обрушивается на голову ненавистному супервизору. «Раз, два, три… Ну что, полегчало? – спрашивала бы она, заглядывая в его янтарные глаза, видя в них не угрюмость и раздражение, а облегчение и даже веселье. – И еще пнуть под зад. Хочешь я сама пну его – под его костлявую стариковскую задницу?»       Виктор бы уже вовсю хохотал, и ему было глубоко наплевать на какие-то нелепые недомолвки с коллегами-академиками.       Прошло почти шесть лет – а он до сих пор помнит ее голос, – и родные звуки до сих пор звучат в голове, когда он воображает, что она рядом.       Разве так бывает?