замёрзшие щеки и засушенные бабочки

кажется, в тот день он отморозил щеки. донхек в ранние годы понимает, что мгновение — неуловимо, что оно и есть, и его нет, что пойманных бабочек легче прятать в пустую коробку из-под маминой дорогой помады, а чужую улыбку — к себе в карман. август удручает, — он не говорит, а всем своим нутром выражает это, сидя в песочнице и руша пасочки, построенные джисоном, а ведь джисон — друг; единственный, кто не уезжал на эти летние каникулы — если не обращать внимание на странноватого сычена с убого вытравленными волосами: страшно плешивый цвет пожелтевшей зубной эмали — и у джисона с донхеком разница в пару лет, но первый лепит куличи с неподдельным интересом: ему всего десять, но почти не расстраивается, когда его песочный замок давит нога в пыльном кроссовке. вокруг стремительно темнеет. донхеку не кажется, когда однажды он засыпает в последних числах лета, а просыпается промозглым сентябрем. вокруг него все обрастает сухими ветками, он вырыл для себя овраг и живет в нем, по полочкам раскладывая воспоминания о тёплом лете и разбитых коленках. время — колесо автомобиля, и останавливаться ради донхека не собирается, переедет. и все это походит на сплошную осеннюю хандру, когда тёплый шарф вокруг шеи кажется невыносимым бременем и колется, как терновый венок; его добивают две выпавшие снежинки и чья-то убогая стрижка. кажется, в тот день он отморозил щеки. голоса вокруг кричат: марк! — почему донхек марка не знает, он не понимает. не понимает, откуда остальные марка знают, но кивает себе под нос. марк ли оказывается их одногодкой и несколько тупым на вид: он слушает колдплей и крадет вяленых кальмаров с маминого стола, у него вечно развязаны шнурки и жутко грязные, его школьная рубашка вечно в каких-то соплях-козявках, испачканная донельзя в земле, или что это, — думает. его дурацкие волосы не лежат совсем, донхек хочет посоветовать ему помыть голову, а ещё помыть рот, потому что когда тот открывает его, невыносимо бесит и раздражает. и это раздражение он выращивает котёнком в своей груди, подкармливает осенним редким солнцем в чужих глазах — кот предательски мурчит. оказывается, марка нашли в интернете — также неожиданно, как ченле нашли в книжке имён — с ним по очереди общались вышеупомянутый и его забавный старший брат. донхеку не рассказали, донхек остался дома на лето; не знал и джисон — он понимает это, когда вдвоем недоуменно переглядывается все в той же песочнице, которая, кстати, стала резко тесной для семерых манекенов. мальчик думает, что с марком они очень разные, что второй — неряха, с отсутствием воды в доме и мозгов в голове, в то время как донхек ест алмазную крошку на обед. так и говорит: — ты выглядишь как человек, который при виде червяка в земле спросил бы «кто будет?» и не стал бы дожидаться ответа. — ты выглядишь как человек, который обижается, что ему не достался этот червяк. и в сердце гадко теплится, сиропом растекается лакомство для его котенка, которого глубоко в мыслях он обзывает шарлатаном — из необоженной глины в керамическую симпатичную кружку так легко не превращаются, ведь магии не существует, а на фокусника марк мало похож. донхеку приятен оппонент, приятен, как реник из соседнего подъезда, который знает не только маты, но и искусство бить ребром ладони по макушке — донхек прячет эти мысли глубоко в овраге. и может это была отправная точка, и он пугается, когда находит чёрную коробочку совершенно пустой. засушенные бабочки — на языке перекатывается липким страхом — те точно расправили потемневшие крылышки и поселились у донхека в груди пока он спал, играют в кромешной тьме с шарлатаном: он царапает бока в попытке поймать летучих гадов. кажется, они остаются наедине друг с другом в тот день: донхек и марк, бабочки и шарлатан, овраг и потаённые летние письма, чёрная коробочка и мусорка. всего понемногу, но получается много: излишки стекают с края стакана крупными каплями, оставляют разводы на чистой скатерти. почему-то в тот день шарф совсем не греет: они вдвоём у остановки возле школы молчат, каждый о своём. у донхека в голове паттерны: одна мысль рожает из чрева последующую, совершенно такую же, неисчислимый круговорот, ему холодно, но почему-то жарко тоже, уже в груди, где скребется уже взрослый кот, где наплодились бабочки, и теперь на его рёбрах висят бесчисленное количество куколок, с которыми этот дурацкий кот играет, как с ветряным колокольчиком. — почему ты меня ненавидишь? — с шапкой набекрень. марк в мгновение (неуловимое) кажется абсолютно наивным дурачком, а все озвученное — бредом, который можно направить против самого себя. — бред, — озвучивает. октябрь на глазах сменяется первой зимней пургой — романтично, наверное. кажется, у донхека замёрзли щеки. — но ты избегаешь меня, — не унимается. избегает, — кивает, не отрицает. не ему, самому себе: ведь решение проблем равноценно побегу, хитрый способ не вешать на голову ведро отвественности. или игнорирование совести? абстрагирование от адекватного мышления, быть может, была бы совесть, он хотя бы извинялся перед пойманными бабочками, чего хуже, засушенными заживо, в кромешной тьме. ему не стыдно, отсутствие эмпатии? нет, мотивации. — я не знаю, что делаю не так, но хотел бы с тобой подружиться, — марк поворачивается корпусом и глядит точно в глаза, выискивает по ту сторону того самого котенка. — ты кажешься забавным. — забавным? — ну, — мешкается. — я имею ввиду, мне с тобой, типа, интересно. ренджун рассказывал, ты интересуешься модой. — а ты, я вижу, нет, — дерзит. — ты прав, — усмешка; по-доброму. донхек не улыбается. ему совсем не смешно, а до чертиков страшно, кто-то изнутри стучится; он боится, что бабочки проснулись (в начале первых морозов? донхек ловил неправильных бабочек). — чего угрюмый? — у меня щеки замёрзли, — бесстыдно врет, но на что-то надеется. думается, были бы тут его друзья, засмеяли бы, как упавшую лошадь маяковского. точка невозврата отмечается пульсирующей болью в груди, они вырвались наружу — он понимает. и в этот раз чужую улыбку не прячет, оставляет ее на растерзание котёнку. а руки марка на щеках донхека пахнут персиковым кремом.