А мы...

*

В избе — темно и холодно, несмотря на то, что на улице середина июня. Может, это только Юре так кажется — за окном вроде солнечно. Он не был на улице уже больше недели, и практически не вставал с постели — сил совсем не осталось. Болезнь уже берет свое, но он не переживает из-за приближающейся смерти. Все когда-нибудь умирают — так чего печалиться и сетовать на судьбу? Татищев улыбается самым краешком губ — на большее просто не способен, измотанный болезнью и постоянными беспокойствами. У Кости в глазах стоят слезы, но он тоже улыбается, и улыбка его, дрожащая и покосившаяся, вызывает в груди привычное тепло. Юре нравится, как Костя улыбается — этой его крошечной улыбкой можно топить по весне снег, греть избы без печки и вообще — смотреть на нее вечно. Она, улыбка эта, такая мягкая-мягкая и нежная абсолютно, и когда на нее смотришь, тоже хочется улыбаться в ответ. Вот и сейчас Татищев улыбается — едва-едва, на большее он не способен. Собственное тело ощущается странным, чужим; горит огнем и тут же покрывается льдом. Его лихорадит. Мерещится всякое — даже страшно становится. Но сейчас все хорошо. Так спокойно. Голова разве что кружится, но это — пустяк. Хочется спать; веки тяжелые до ужаса, но Юра изо всех сил сопротивляется — хочется подольше побыть рядом с Костей — он ведь бросил все дела ради него! а у него столько дел было — и не пересчитать. Костя вообще везде всегда успевал — и поле вспахать, и воды натаскать, и Анечке помочь, и еще целая куча. Он такой поразительный! — Ну чего ж ты так печально на меня смотришь, — спрашивает укоризненно. Уралов стирает с лица непрошенные слезы и качает головой зачем-то. Ему нужно просто смириться. Юра уже практически умер, и он тоже скоро умрет — он это чувствует, и он к этому готов — с того самого момента, когда впервые увидел вот такого Татищева — слабого и прикованного к постели, бледного, со впалыми щеками и темными кругами под глазами. Когда понял, что его друг обречен — уже практически мертв. И он тоже готов умереть за ним следом. — А почитай мне еще… что тебе там этот давал. Костя кивает и достает из-за пазухи потрепанную книжку, которую всегда носит с собой зачем-то. Когда-то ее подарил ему бывший здесь проездом графский сын Саша Романов, — Юрка тогда еще даже не родился! — и Уралов до сих пор бережно ее хранит. Потому что это — единственное, что у них в селе есть почитать. (Ну и еще потому, что с Сашей Романовым они хорошие друзья, пускай и видятся крайне редко) Юра слушает вполуха, убаюканный родным тихим голосом. Вдруг становится легко-легко, и глаза закрываются сами собой. — Кость… мы же еще встретимся? — спрашивает. Не открывает глаз — невыносимо видеть слезы на костином лице и это печальное выражение. Он и сам понимает — уже конец. Не хочется расставаться, но хочется избавиться наконец от мучений. — Конечно, Юр. Я тебя найду, слышишь? в следующей жизни, и еще в одной, и еще… везде найду, Богом клянусь! — он гладит чужие волосы в каком-то странном расположении духа — истерически-грустном и истерически-счастливом одновременно. Глупая мысль о том, что они встретятся, дает глупую надежду. Они должны встретиться. — Спи спокойно, Юр. Он тоже скоро заснет — и плевать на брошенные дела, на Анечку и на горячо любимую книжку.

***

Со всех сторон слышатся взрывы, крики, совсем рядом — свист пуль. Это напоминает ад на земле, неорганизованный, хаотичный. Даже если просто смотришь, — как бы со стороны, потому что ты больше не участник, — все равно становится страшно за свою жизнь. Хотя чего теперь страшиться — если ты понимаешь, что уже, фактически, умер? Наверное, это просто что-то врожденное, инстинктивное, что есть во всяком человеке, — бояться, что умрешь. Потому что никто не знает, что там — с другой стороны. Он никогда не верил в Бога, но вот так просто ожидать конца, ни на что не надеясь? Костя зажимает кровоточащую рану рукой. Спиной опирается о деревце: там, дальше, начинается какая-то роща, пока не задетая, не убитая в ходе боя. Косте жалко природу: разве она заслужила таких мучений? Разве кто-то заслужил того, что творится сейчас? Сколько уже его товарищей погибло мучительной смертью и сколько еще погибнет?! Больно даже об этом думать. В ушах вдруг начинает звенеть. Он прикрывает глаза, потому что в последние свои минуты лучше вообще ничего не видеть, чем видеть ужасы войны. Лучше ослепнуть, чем смотреть, как умирают товарищи, не будучи способным помочь. Он различает среди шума топот шагов. Настораживается. Если это немец — он лучше добьет себя сам. Живым не дастся. В винтовке как раз один патрон остался. Но вдруг — русская речь! Родной русский язык, родной русский солдат, стоящий совсем близко. Костя распахивает глаза и почему-то чувствует, будто силы к нему возвращаются, хотя рана в боку продолжает кровоточить и страшно болеть. Сталкивается с тьмой чужих глаз, скользит по растрепанным черным волосам и не может не обратить внимания на огромный кровяной развод, проходящий через все лицо, — похоже, голову разбил. Мужчина улыбается ему, и это ощущается как-то странно. Сейчас не место и не время улыбаться, но этот солдат почему-то растягивает губы в кривой улыбке, показывая ряд ровных зубов. Хотя в улыбке его есть что-то военное — болезненное, злое, не может он улыбнуться в полную силу. Но даже от этой улыбки в груди поднимается буря. Костя тянется к ней инстинктивно, как к чему-то хорошо знакомому. Ему отчего-то кажется, что он любит эту улыбку и этого человека — это словно какой-то инстинкт. Будто они уже хорошо знакомы. В тот же момент, когда солдат шепчет облегченное «живой», Костя спрашивает на одном дыхании — и почему-то тоже шепотом: — А мы не встречались раньше? И потом — темнота. * * * Просыпается уже в госпитале. Вокруг чисто и светло, и Костя даже теряется, привыкший к грязному серому небу войны. На поле боя все будто мрачнело и выцветало в один миг — даже яркие летние краски куда-то девались. Медсестра в белом халате замечает, что он проснулся, и сразу же бежит к двери. Выглядывает в коридор. Костя смотрит и не понимает. У него вообще в голове как будто вата. Вдруг — крик! — Юра-а! Твой проснулся! Уралов садится. «Твой» — это, наверное, он сам. А Юра? Тот солдат с военной кривой улыбкой? И действительно — заходит торопливо, почти бегом он. Смотрит в костины глаза своими темными, практически черными, и почему-то не хочется, чтобы этот момент кончался. Будто нет никакой войны, никаких смертей и страданий, будто они в этом мире только вдвоем. — Я — Юра Татищев. Из Челябинска, — и опять улыбается. — Костя Уралов. Свердловск. — Ого, да мы, считай, соседи! Юра присаживается на край кровати, стараясь не побеспокоить раненого. Болтает о всяком так легко и непринужденно, словно где-то там, вдалеке, не свистят пули, не гремят взрывы и не умирают люди. Словно есть только это спокойное по-летнему яркое место и только они вдвоем. Говорит, что прическа у Кости «странная, но в хорошем смысле, классная, короче». Становится тепло-тепло. Костя в основном просто слушает, пораженный ощущением того, будто какая-то недостающая деталь, то, чего в нем не хватало для полноценности, встала на место. «Точно, — думается ему, — я точно его, Юру, знаю. Я это чувствую.» И от этого осознания становится хорошо-хорошо и хочется Юру обнять.

***

Щелкает зажигалка, и кончик сигареты — отвратительной, оседающей во рту кислотой, горечью и немного — отчаянием — загорается, освещая его лицо. Фонари не горят — один только моргает изредка, будто из последних сил стремится заработать наконец по-нормальному, но в итоге — просто гаснет насовсем. В России так везде и со всеми. Или, может, это просто ему так кажется. Косте не нравится здесь ходить — темно, мрачно, да и район криминальный. Хотя, если честно, сейчас весь город — один большой криминальный район. После распада СССР — семь лет уже прошло! подумать только — было неспокойно, непонятно и страшно. Все вокруг твердят о каком-то дефолте, а Уралов просто надеется, что ему хватит денег на еду, — хотя полки в магазинах всё равно пустые. У Кости — все руки и ребра в синяках и нос сломан два раза, у него безысходность и отчаяние в душе, складной нож — в кармане косухи и проблемы. Он не состоит ни в одной из многочисленных группировок города, не занимается криминалом (правда старается) в какой-нибудь банде, но всё равно постоянно просит бедную переживающую Анечку обработать ему ссадины. Здесь невозможно быть хорошим и не получить за это пиздюдей, и Костя даже задумывается иногда — а стоит ли оно вообще того? В переулке слышны крики, и единственная мысль, которая лезет в голову — можно сократить дорогу до дома. Если какая-то банда уже нашла себе грушу для битья — его не тронут. Некогда. Он наконец поднимается на свой этаж. Смотрит на дверь от собственной пустой квартиры и на соседнюю — анечкину. Они живут по соседству, потому что Косте так спокойнее — его подруга всегда рядом, и нет нужды волноваться о том, дошла она до дома или нет. Он даже не стучит — просто заходит, потому что Аня всегда ему рада. В коридоре стоят чьи-то модные кроссовки и, судя по размеру, вряд ли анины. Костя напрягается. Но какой бандит стал бы снимать обувь, верно? — Ань? Ты ж дома? — спрашивает, будто не видел, что её верхняя одежда на месте и что квартира не заперта. Камская находится на кухне — копается в аптечке, пытаясь что-то отыскать. Рядом с ней, неловкий и тихий, сидит… кто-то. Вряд ли бандит — уж больно красивый и неугрожающий. У этого «кого-то» пушистые чёрные волосы, блестящие в свете лампы глаза, огромная царапина через переносицу и в кровь разбитая губа. А ещё свитер такой классный — огромный, серый, а под ним — какая-то зеленая кофта со странными узорами. Ему не жарко? Они смотрят друг на друга, забыв об удивленной Анечке, о ссадинах и о том, что это все — вся эта жизнь, когда на доброту тебе отвечают кулаком в лицо и ботинком в ребра — того не стоит. — Клёвая причёска, мужик, — Костя инстинктивно тянется к волосам; укладка за день растрепалась, и некоторые пряди спадали на лоб, но речь, вероятно, шла о цвете его волос. Он вдруг понимает, что не может сдержать улыбки — крошечной такой, потому что улыбается нечасто. — Классный прикид, — парень приглаживает рукав своего серого свитера и тоже улыбается, но чувствуется в его улыбке что-то странное — будто он не умеет улыбаться как следует и оттого чувствует себя неловко. Этому красивому мягкому лицу не идёт такая улыбка, но от неё в груди почему-то все равно теплеет. — Я Костя. Парень протягивает ему руку. — Юра. Приятно познакомиться! Между ними воцаряется тишина, только Аня чем-то шумит. Она предлагает Косте чай и поесть, обработать его раны и даже постирать вещи, если он вдруг дрался и катался по земле. Она вертится вокруг него, совсем позабыв о Юрке, и тот кидает на них грустный ревностный взгляд. Костя чувствует какую-то ностальгию. Снова хочется улыбнуться. — А мы… — начинает. — …не встречались раньше?