О том, чего не может быть.

Уоллес открывает дверь, лениво окидывая взглядом мокрого Скотта, и отходит в сторону, чтобы дать ему возможность пройти. – Что, опять? – Да, — Скотт стягивает ботинки и мокрую верхнюю одежду, бросая их кучей в углу, — но на этот раз я был как никогда близок. Она улыбнулась мне! – А потом снова опрокинула на тебя ведро воды? Кивок. – Ведро воды? Кивок. – С балкона? – Какая разница, Уолл, это не имеет значения. – Да, ты прав, Скотт, я просто ничего не понимаю в девушках. *** Уоллес курит перед сном, пьет какую-то дрянь за полдоллара, и вкус от этого во рту скверный, как если бы он напился чернил. Уоллес ходит из угла в угол, садится на кровать и снова встает, натягивает рукава свитера на холодные руки. Трет ладони, прыгает, надевает ботинки в коридоре, потом их снимает. Смотрит на часы. Пытается посмотреть что-то на лэптопе. Снова курит. Порывается уйти. Скотт приходит только под утро. Ложится рядом. Уоллес притворяется, что спит. *** Нет сил, и Уоллес упивается в хлам. Бредет по мокрому асфальту, пинает блики от фонарей, спотыкается о собственную тень. – Ско-о-отт, Ско-о-отт, иди сюда, Ско-о-отт. Улица молчит, и Уоллес, прислушиваясь, различает лишь гудение машины в соседнем квартале, вопли дерущихся кошек и шум собственного дыхания. Он психует, разбивая бутылку с остатками алкоголя об асфальт, ложится рядом с ней посередине дороги и смотрит на звезды. Его глаза блестят, и можно подумать, что он плачет. Но он же Уоллес. Кто угодно сказал бы, что такого не может быть. Он заваливается на кровать к Скотту, не раздеваясь, бурчит что-то неразборчиво-пьяное и спрашивает его о делах. Скотт лепечет что-то о красоте Рамоны, и Уоллес, не найдя в его речи ничего интересного, засыпает. Скотт стягивает с него ботинки и грязную одежду, а после — накрывает своим одеялом. *** Скотт переворачивается во сне и ударяет Уоллеса локтем. Спросонья, Уоллес начинает ругаться, но потом, увидев, как Скотт мирно сопит ему в плечо, утихает. Он обещает себе запомнить этот момент и засыпает, наблюдая за Пилигримом, пока не слипаются глаза. На следующее утро он ведет себя несколько милее, чем обычно. Скотт думает, что Уоллесу просто немного стыдно за вчерашнюю пьянку. *** Скотт и Уоллес — молоко и дождь. Холодная канадская осень, вязаные капюшоны и неоднозначные шутки. Это гром и толпа, яркие эмоции и пустота. Когда Рамона уходит от Скотта в третий и последний раз, Скотт позволяет себе напиться, а Уоллесу — находиться чуть ближе, чем следовало бы. Наверное, во всем виноват алкоголь. Они лежат на полу: пьяный Скотт, и Уоллес ерошит его волосы. От Уоллеса пахнет дымом, от Скотта — спиртным и молоком. Он, как-то нервно ерзая, прижимается к Уоллесу ближе, до тех пор, пока самому Уоллесу не становится неловко. Он пытается шутить, но Скотт не отвечает. Приподнимаясь, он смахивает руку Уоллеса с головы и, нависнув над ним, смотрит ему в глаза. Ясно, пристально, как-то странно. Затем опускает взгляд на его губы. И медленно, осторожно, как кошка, идущая по воде, целует первым. Что происходит дальше, Уоллес не видит, потому что закрывает глаза. *** Они молчат и делают вид, что ничего не случилось. Вопросы о настроении, планах на день и прочее — Уоллес почти уверен, что Скотт упился так, что ничего не помнит. Первая пауза, и Уоллес отводит глаза. – Я помню... – Скотт замирает на выходе из дома и смотрит под ноги, — помню важное... Кусками. Я купил пару бутылок той дряни за пятьдесят центов, что ты вечно пьешь. Потом помню... И еще... А потом... Всё кусками, Уолл, всё, что было. – Успокойся, ничего не было. Я просто уложил тебя спать. Не будем больше об этом. – Да, правда? Спасибо. Уоллес замирает и слушает, как стучит сердце. – Уолл, на самом деле, спасибо. Раздается звук закрывающейся двери. Уоллес делает глубокий вдох. – Успокойся, — говорит он вслух, — это же Скотт Пилигрим. Забудем об этом. Этого не могло быть. *** Через решетки балкона, на котором они сидят, хорошо видна улица. Уоллес курит Мальборо Классик, рядом с ним — Скотт пьет чай из глупой кружки с кроликом, подаренной ему на день рождения самим собой. – Видишь, облака? Уоллес отрывает взгляд от улицы и поднимает глаза. Чистая синева и облака, растянувшиеся по небу. – Если есть облака, то обязательно должен быть тот, кто на них смотрит. – Если есть геи, то обязательно должны быть те, кого они трахают. Подумай об этом, Скотт. Уоллес нахально приподнимает бровь и делает губки бантиком. Скотт закатывает глаза, подымается, оставляя чашку с остатками молочного чая на полу, и уходит в дом. Уоллес закуривает ещё одну сигарету и провожает его взглядом. Облака похожи на молоко. А его запах — что-то, напоминающее Скотта. Уоллес следит за облаками, бездумно взяв чашку в руки, и сидит с ней на коленях, пока не становится темно. Если есть Скотт, то обязательно должен быть тот, кто его любит.