месть самому себе чужими руками.

      его сделали нежные, мягкие руки, которые не боялись повредить свою красоту, создавая кукольное, по-своему уродливое, существо. создательница всматривалась в лицо творения, щурилась, оценивая «что-то» с головы до ног. она прикусывает нижнюю губу, хмыкает, вытирая выступивший пот запястьем и оценивая структуру белых тканей. в темной комнате пахнет неприятно маслом, пластиком и металлом, окон в помещение совсем нет и единственным источником тусклого света является лишь пару свеч рядом. все, чтобы сделать задуманное, лежит под рукой, поэтому, ни на секунду не отвлекаясь от работы, создательница рисует глаза. фиолетовая краска размазана по палитре, девушка создает множество оттенков перед тем, как выбрать тот, который выглядит лучше и приятнее. куникузуши не помнит свое первое имя. он помнит ощущение того, как чужие руки аккуратно вставляли деталь в тело, закручивали и, прерываясь на короткий выдох, отстранялись. хотелось бы забыть эти прикосновения, которые, наверное, одновременно казались родными. но как же распирает его негодование, ярко смешанное злостью, когда обида снова играет в голове. оказавшись голым, беспомощным перед своей судьбой, совсем один с телом взрослым и сознанием ребенка, он содрогается от холода. ох, его не уничтожили не потому, что это была неловкая удача и не потому, что все-таки была какая-то скромная крупица любви к своему несчастному творению! жалость. самая настоящая жалость и чувство вины. как хорошо, что причины не знает маленький куникузуши, ведь тогда бы он просто возненавидел самого себя, создательницу, леса, поля и людей, которых он смог повстречать. создание не мечтало о хорошей жизни и не мечтает сейчас. его пустые глаза смотрят в зеркало, пристально изучают отражение, боясь упустить маленькую деталь. ожесточить самого себя, пропитаться ядом до конца, отравляя свое ненастоящее сердце первым, что в нем есть. статус сказителя кажется чем-то второстепенным, а уважение подчиненных, которое основывается на страхе, удручает. ему нужны ответы, но, кажется, ему стоит смириться с тем, что он их никогда не получит. тарталья пытался найти в глазах скарамуччи что-то свое. неужели в нем только пустая жажда и злость, которую он так усердно показывает? так не жить, а только существовать и плыть по гнусным путям судьбы! разве кого-то устроит такое? даже если бы кем-то создан, чьими-то руками или холодным инструментом. парень, выпрямляясь, всматривался в идеальное кукольное лицо, морщился и сразу же отворачивался. понимание, что они одного поля ягоды для них не пойдет никогда и, возможно, даже на моменте их судьбы они просто разойдутся. чайльд прикусывал нижнюю губу, оставаясь неудовлетворенным этим коротким поиском, и, сгорбившись, приступал проделывать подобное снова. думал ли он о последствиях хоть когда-нибудь? думал ли тарталья о чем-то глубоком, что могло перевернуть его мысли? до появления скарамуччи, юноша бы гордо ответил нет, а после бы весело рассмеялся. но сейчас ощущение совсем другое. не такое. исследовать что-то новое ему всегда казалось привлекательным занятием, но сейчас? тарталья не то, чтобы боялся узнать от скарамуччи что-то страшное, но что-то его невольно отталкивает. словно предупреждение, которое гласит, что нужно свой детский интерес держать в себе и не лезть. вправду ли это остановит? поддаться собственному беспокойству или все-таки, наплевав на все, рискнуть? и есть ли смысл метаться в одну сторону, а после сразу лететь в другую? аякс вздыхает, когда скарамучча замечает пристальный взгляд младшего. объяснять свое действие совершенно не хочется и чайльд непринужденно улыбается, наклоняя голову немного в бок, глазами оценивая внешний вид низкого коллеги. как всегда строг. как всегда по-своему прекрасен. иногда у одиннадцатого предвестника появлялось желание прикоснуться пальцами к коже искусственной, просто прикоснуться, но каждый раз силой подавляет эту прихоть. нельзя. новый день повторится. он будет таким же, как вчерашний день и таким же, как следующий. юный предвестник будет держаться на расстоянии, когда его нагло будет давить интерес. все так сложно! да, все очень сложно, он не может без причины подойти к шестому, попросить поговорить или, например, пригласить на прогулку. неясное ему чувство, что он не мог испытывать ранее, будет уничтожать внутри до последнего, пока чайльд все-таки не решится. хотя почему в этом вопросе фигурирует только этот бедный юноша! скар знает все. каждый взгляд чувствует на себе отчетливо, пусть тарталья и думает, что все делает незаметно и аккуратно. у одиннадцатого много опыта в битвах, он принял участие в бесчисленных разрушениях и на руках его все еще сохнет чужая кровь, но, увы, дело слежки точно чайльда не касается. поражает старшего лишь то, каким невнимательным был аякс сам к себе, ведь у него редкими днями был точно такой же взгляд. сказитель поправляет тяжелую шляпу, выпрямляется гордо и, хрипло выдавив смешок, язвит в своей надоедливой манере.       — хочешь потрогать меня? — фраза звучит отвратительно двусмысленно, но ухмылка расплывается на лице сказителя, когда он замечает недоверчивый огонек в глазах чайльда, что одновременно пылал с непониманием, которое было вызвано резкостью вопроса.       — что? — аякс запинается, сам не понимает, зачем переспрашивает, ведь все прекрасно смог услышать и понять. неуверенность в произнесенных словах? все же подобные слова вызовут подозрение, ведь вдруг в них есть какой-то скрытый от глаз причудливых хитрый секрет? скарамучча разочаровано закатывает глаза, скрещивая руки на груди. и почему-то только сейчас чайльд замечает приятный и, наверное, успокаивающий запах, который напоминал отдалено какую-то, может, выпечку? чувствуется зеленый чай, который тарталья не переносил по вкусу, но аромат горячего напитка ему до безумия нравился. только почему-то сейчас парень еще обращает и на обстановку, которая окружала его изначально. строгий кабинет, который принадлежал шестому, где неаккуратно были раскиданы книги на маленьком столе и разные бумаги по работе, большинство из них — ненужные отчеты. почему же он невольно пытается сосредоточиться совершенно на другом? неловкость мыслей просто поражает, буквы выкручиваются в стыдливые слова, принимают различную форму, но все это ради одного. и заслуживает ли такое внимание пару звуков?       — хочу, — слово раздается слабым эхом, нарушая недолгую тишину, которая когтями впивалась в бедра и в грудь. наконец старшего коллегу устраивает хоть что-то и тот первый делает большой шаг вперед, значительно сокращая расстояние между ними. чайльд уже забыл, что он здесь делает и для чего пришел. мысли сразу же путаются в голове и парень пытается совладать с головой. интересно, о чем думает чужое творение, которое стоит прямо перед ним? шарниры на запястьях, небольшие царапины по всему телу, которые никогда не смогут затянуться и невероятно красивый головной убор, что казался больше самого сказителя. что же из себя представляет шестой предвестник? крепкая рука неуверенно тянется к чужому лицу, аккуратно берет того за подбородок, большим пальцем проводит по щеке. приятное ощущение близости бьет прямо в лоб, чайльд на несколько минут замирает, когда скар поддается чуток вперед. младший уже успел позабыть, как приятно чувствуется на пальцах чужая плоть. теплая, мягкая в его сильных руках. если сравнивать это с рукояткой холодного, мокрого оружия, что было постоянно с ним даже за обедом, то все-таки скарамучча является привлекательным вариантом. даже слишком привлекательным. хотелось сказителя съесть полностью прямо сейчас, не оставив даже кости, если они, конечно, есть. может, это по-своему проявляется симпатия? кислая оболочка постепенно пропадает, стоит поддержать конфету во рту, а после наступает приятная часть, до которой добраться тяжело. сладкая часть. может, они оба устали? им не доступна спокойная жизнь и, возможно, им уже не вернуться обратно. каждый немного сломан, уже пора заменить пару механизмов и частей, но они оба оставляют все, как есть. некоторые детали отказываются работать, что-то противно гудит в голове, заставляя неловко вздрогнуть. мимолетная радость близкому контакту быстро исчезает, когда по пальцам идут медленно холодные слезы. все вокруг словно теряет какой-либо смысл и, опешив, тарталья не дышит. боится. но чего? что же могло напугать такого сильного и уверенного воина? исчезли привычные ему гордые глаза и пропала глупая хмурость на кукольном лице, может, это его привело в растерянность? сказитель выглядит ужасно слабым, а с этим ужасно разбитым, но никак не жалким или противным. тишину никто прерывать не хочет, лишь тихие всхлипы доходят до ушей, чайльд застывает. почему же страх перетекает склизко в ноющую боль, что находилась прямо в груди, бьет кулаками и кричит противно? было бы так замечательно, если бы они оба могли заслужить счастье одним своим существованием, как делают это другие. но одному суждено продолжать слизывать капли крови с щек, а другому лишь следовать своей обиде, верить своему интересу и действовать, руководясь скрытым мотивом. он еще не забрал электро глаз бога. кажется, все же зря скарамучча пытался отравить самого себя до конца и, кажется, зря он пытался сохранить липкую маску на своем отвратительном лице. слезы оставляют гадкий привкус во рту, заставляя скривиться от унижения, ведь ему просто не хватало чего-то. но чего? вслух сказать не может, язык сразу же сплетается, а мысли не могут состроить приличное предложение, что не будет стыдно звучать! как же душит его собственная гордость, история и создательница, сдавливая тонкую шею своими прекрасными пальцами. шестого предвестника уже тошнит от отражения в зеркале, от глаз пустых, которые не выражают толком ничего, кроме тяжелой тоски. хотел бы он узнать и другие чувства, кроме этих! ох, как же он хотел! и он узнал, заплатив тем, что полностью размяк в ладони чайльда. усталые всхлипы. грустные слезы. сказитель никогда не обретет свой покой. минутная слабость захватывает его, пожирает его, жует мучительно и выплевывает, оставив от скарамуччи лишь его милую шляпу. что же тарталья здесь делает? его послали сюда с каким-то важным вопросом, но разве нужно доверять воину такие дела? видимо, нет и больше никогда не будут, ведь оба не смогут объясниться, что делали долгое время одни. люди, леса, поля смог увидеть шестой, но теперь он позвал что-то новое. что-то непонятное, но точно теплое и сладкое, как выпечка, в которую вложили любовь, подкрепив самыми лучшими продуктами, поэтому сказитель хочет громко зарыдать от безысходности.       — вы.. может, прогуляемся завтра? — голос тартальи звучит глупо и смешно, неуверенно и растерянно, когда он делает самое обычное предложение на самую обычную прогулку, разрушая гнетущую атмосферу. ведь помимо ужасной скуки есть и что-то хорошее, правда, так трудно в это поверить и еще труднее это понять.       — я свободен завтра, — хриплый ответ. шестой нехотя отстраняется от руки собеседника, хмыкает и вытирает запястьем глаза, чтобы хоть немного собрать осколками гордость. но, конечно, делать это совсем необязательно, ведь для чайльда коллега никак не опустился вниз.       — оо, это значит да? буду рад увидеться с тобой не в рабочей обстановке, знаешь ли! — и радостный смех, который заполняет чужой кабинет, в котором тарталья еще появится вновь. может, покой скарамуччи прямо перед ним? может, что-то появится в его механизме что-то еще? как печально, что никто не ответит на эти вопросы, а лишь теории могут строиться в голове лесенкой, запутывая еще сильнее. сегодняшний день пропитается сладким медом, сахаром и заварным кремом, запоминая все, что было как что-то важное, когда для любого другого это может быть чем-то обычным и естественным. но сегодня он впервые чувствует себя человеком. чувствует, как способен на такие вещи, как дышать или ощущать прикосновения своего собеседника, его присутствие и слышать то, что ему говорят. теплая кожа, рыжие волосы и голос, который невольно успокаивает. у них не будет правильных взаимоотношений никогда. ни тарталья, ни скарамучча не умеют любить, ведь они научились этому сами, не попросив совета. они будут страдать, кричать до того момента, пока глаза их не забудут, что такое слеза. разобравшись в себе, сказитель просто уйдет, не попрощавшись ни с кем, оставив запутанного бедного мальчика одного. сжимая безделушку, которая для него равнялась со словом жизнь, он, поправив тяжелую шляпу, вздохнет. свободно и легко, скинув ответственность, исчезнет. и когда они встретятся вновь, когда тарталья найдет того, кого так сильно полюбил, он даже не спросит, почему и за что. теперь он — сам тоска, само горе и отчаяние, что есть на этой тусклой земле. одиннадцатый помог встать другому человеку на ноги, заплатив тем, что остался один. нет, не человеку.. кукле. и на что же надеялась светлая душа? тарталья поднимает клинок, тяжело дышит, невольно желая отпустить чудесное творение. он убьет его, убьет своими руками, но потом жалость сильно ударяет в глаза и рот, замедляя предвестника. а сказитель смотрит на того с тем же задором, что и раньше. вернулась его хмурость на лице, наглая улыбка во все лицо, которую чайльд любил и, наверное, любит даже сейчас. как тошно.. тянет блевать. и нет сожалений, нет того, что хотелось бы вернуть назад. происходит обычное дело, когда сильные ладони опускаются на кукольное тело, что уже никогда не поднимется. не будет смеха, слов и обещанных прогулок, которые они планировали каждый вечер каждого дня. скарамучча умер тем, кем должен быть — собранным. теперь в нем нет дефектов, за которые его выбросила создательница. в последний свой час он был идеален. тарталья несколько секунд смотрит на сказителя, на его одежду и, наклонившись, забирает то, что нужно доставить царице. глаз бога. а после чайльд опускается рядом с шестым. теперь это пустая кукла, которая не имеет никакой души, потерявшая разум. бытие не примет искусственного, сделанного грубым способом, сказителя. тишина.. ночь. неприятная, одинокая и луна, которая, кажется, мигает над ними. слезливые глаза, зеленый чай и розовые кружки, что легко бились.       — если бы ты остался, то мы могли попытаться стать теми, кем не могли. разве тебя не устраивал вариант, где был я? ты принял смерть так тяжело, я знаю, ты мог не кривить эту противную гримасу. ты мог быть со мной просто тем, кем и являешься. но почему же так? обстоятельства идут против нас, а короткий миг нашей жизни решил просто посмеяться над тобой и мной. ты мог оставить месть, но, видимо, она была сильнее. я могу понять тебя, принять, но никогда не смогу простить.. как странно, ты никогда не услышишь мой голос, но я все равно продолжаю говорить. теперь моя очередь рыдать в твоим руках?.. пожалуйста? никто не будет. ничто не будет. они забыты и мир, что так противно обжигал кислотой, забыт. теперь только мертвые руки и слабость, которая для тартальи была непривычной.