Пускай за окнами снега.

Пускай за окнами снега.

***

Тарталья просыпается оттого, что нахальный солнечный луч настойчиво бьёт в левый глаз. Он заторможено лениво моргает, пока сознание медленно вплывает в реальность. На редкость яркий утренний свет расползается по комнате. Чайльд, как правило, просыпается рано. Привычка вставать с петухами родом из детства. Под боком парня тихо посапывает Аяка. Сегодня девушке не надо рано вставать, ведь днесь воскресенье. Единственный выходной, в который она исправно работала бы, не будь рядом заботливого Тартальи. Хоть проснулся Аякс рано, но вставать он не спешил. А зачем, собственно говоря? Всё, что ему нужно, и так мирно сопит под боком, собственнически обвив его руками. Широко улыбаясь своим мыслям, ласково гладит Аяку по её белым волосам. Пропускает пряди сквозь пальцы. Старается не разбудить - едва касается. Вставать не хочется совершенно. Если бы это только было возможно. Он растянул бы эти минуты, когда Камисато мирно сопит, уткнувшись ему в плечо, на целую вечность. - Мм, Аякс... Девушка в полусне двигает плечом, из-за чего одеяло слегка сползает. Ненавязчиво подставляет оголившиеся плечо и часть спины под нежные объятья. Тарталья в ответ на эту немую просьбу, оглаживает плечо и приобнимаеть девушку, кончиками пальцев проводя вдоль позвоночника, по выпирающим лопаткам. Эти лопатки, эту спину, это расслабленное родное тело. Всю Аяку, он очень и очень любит. От этого разомлевшая в его руках и под тёплым утренним светом девушка смотрится так, что дыхание спирает. Безумно невинно и прекрасно. "Ангел", — мелькает ассоциация в голове у Аякса. Он до сих пор не может до конца свыкнуться с мыслью, не может до конца поверить, что доверчиво подставляющаяся под его прикосновения Аяка - это не сон и не иллюзия воспалённого сознания. Камисато - тактильная до ужаса. Как оказалось. Почти мурчит по-кошачьи, перебираясь Чайльду на грудь, разваливаясь уже на нём, чтобы её было удобнее гладить. Глаза так и не открывает. Словно не желая начинать день, когда придётся вставать, куда-то идти и что-то делать. А пока не разомкнула веки. Можно вот так лежать и делать для всего мира вид, что утро ещё не наступило. И, кажется, опять проваливается в сон под ласками шершавых от работы ладоней. От такой Аяки. Открытой, немного помятой ото сна, разомлевшей, довольной. Своей... Тарталья глупо улыбается от накатившего счастья. И, если честно, даже не пытается это скрыть или как-то держать лицо. Мелкие пылинки танцуют в утренних лучах, пробивающихся сквозь занавески. А Аяксу кажется, что он парит как аэростат. В груди тесно от наплыва дурной щемящей нежности. И лёгким словно мало места, они вот-вот сломают к чертям рёбра. И этим всем срочно хочется поделиться. Остро ощущается необходимость донести до девушки, насколько его сейчас разрывает на куски, насколько он её... да, даже "любит" - недостаточно сильное слово. Хочется разбудить, зацеловать... всю. С другой стороны - разрушать такой момент и будить сейчас Аяку кажется почти кощунством. Потерявшись в своих чувствах и метаниях, Тарталья пропускает момент, когда Аяка все же разлепляет глаза, поворачивая голову к парню лицом. Продолжая, впрочем, лежать на его груди. Чайльд даже вздрагивает от неожиданности, когда слышит чуть хрипловатый ото сна голос: - У тебя сердце стучит так громко-громко... Камисато медленно моргает, поднимает брови, кажется, пытаясь таким образом не дать векам опять опуститься. И это настолько забавно и мило смотрится, вкупе со слегка взъерошенными волосами и следом от подушки на щеке, что Аякс забывает и все слова, и кажется, даже то, как вообще дышать. - Доброе утро, — только выдавливает он, не придумав ничего лучше. - Доброе утро, любимый.

***

Пускай за окнами снега.