Отметины слабости

На её теле не осталось места, где бы он не оставил мокрого поцелуя, где бы не засосал тонкую бледную кожу, где бы не приютилось тёплое удовольствие, разлившись по сосудам. Его губы торопливо прикасаются к бёдрам, бокам, груди, засасывают кожу шеи, пошло причмокивая, и край белой рубашки падает на горящую желанием женскую руку, внезапно холодя её. Она вздрагивает, и он зорко это замечает, останавливается у шеи и шепчет горячо: — Что такое? С придыханием так, обжигая своим нетерпеливым вожделением. Она смотрит с улыбкой на светловолосую голову, приподнявшуюся над шеей, голубые глаза глядят в её, в них огнём полыхает похоть, она чувствует его нетерпение и всё же касается осторожно этой головы, ерошит золотистые волосы, поблёскивающие в свете свечей. — Может, обнажишься полностью? Он смотрит на неё с минуту. Изучает давно знакомое лицо, губы её изгибаются в ласковой улыбке, глаза лишены самой капли страсти. Длинные тёмно-каштановые пряди липнут к мокрой от пота коже и очаровательно кудрявятся. — Нет. Он поднимается с её тела, садится рядом. Хотя желание вопрос не отбивает, он не спешит вернуться, не то обиженный, не то разочарованный. Она подползает к нему, скрывая наготу под одеялом, полусадится рядом, приобнимает за плечи. Смотрит недолго в дорогое лицо и кладёт голову на плечо, во взгляде печаль отражается чёрным светом. Тёмно-карие глаза ещё темнее становятся. — Почему ты так боишься? Молчит и, однако, не увёртывается из полу-объятий. Просто сидит, неподвижный, небеса свои в стену вперил. — Миша… ты же знаешь меня. Тебе нечего бояться. Я люблю тебя, а любовь, по-моему, — чувство-тайна двух людей. Её голос, мягкий, бархатный, мёдом льётся по комнате, обволакивая её, смягчая вульгарность её красных стен и тёмно-коричневого деревянного пола. Она говорит будто на ухо, так кажется ему. Ласково скользит рукой по плечу под белым шёлком, без позволения не проникает под рубашку, лишь слегка разминает напряжённые плечи, расслабляя их. — Я знаю, кадерле, знаю, но… как сложно. — А ты не думай. Не думай, просто сними. В его взгляде проглядывают мысли. Он думает, опять. Дума вырисовывается в каждой черте лица, в голубых глазах струится над озёрами туманом. Но он постепенно размякает под приятными касаниями, поворачивает голову, встречается взглядом с дорогим сердцу шоколадом, кладёт руку на массирующую плечо ладонь. — Ты… права. Я… такое… если ты хочешь, я покажу. Я покажу. Говорит не очень уверенно, но решительно, сжимает тонкие женские пальцы. Видит поддерживающую улыбку на устах любимой, смотрит ещё так с минуту, наслаждаясь — может быть, в последний раз — движением этих губ. Скидывает руку, пытается приподняться. Она отстраняется, с беспокойством за ним наблюдая. Он встаёт, стоит напротив неё, стоит, вновь обуреваемый сомнениями, в нерешительности кусает губы, и их окропляет алая кровь, вызывая шипение. И вместе с ним в комнате застывает всё, тишиной укутываемое, как одеялом. Она смотрит на него, смотрит и ждёт, но ни капли нетерпения во взгляде, блестящем тревогой. Он смотрит в большое напольное зеркало, ныне накрытое алым вязаным пледом, и всё равно видит в нём отражение истерзанной души и измученной поясницы. — Миш… Миш, не нужно, если тебе тяжело. Прости, пожалуйста, и давай продолжим… — Нет. Нет, я хочу открыться тебе. Хочу, чтобы ты знала всё. Тон решительный, и поэтому она с волнением взглядывает. Он говорит тихо, но твёрдо, берётся за белую ткань и стягивает, бросает куда-то, к её платью. Его спина обнажается, полностью избавленная от плена одежды. — Ох… Она прикрывает рот ладонью, шокированно рассматривая эту спину. Он вздрагивает, слыша короткий, но понятный вздох. А она не может отвести взгляда. Сильные мускулы испещрены многочисленными царапинами и ссадинами, раны распороли нежную юношескую кожу, оставшись тёмно-багровыми пятнами-шрамами, умершие ожоги вряд ли уже жгут тело по-настоящему, но ментально наверняка, сохранившись тёмно-алыми отметинами и рубцами. Она взглядом обводит каждую рану, цепляется за краснеющие точки в их глубине, будто пытается глазами прикоснуться. — Мне, кхм, мне подойти? — Да, пожалуйста. Он послушно подходит, стоит смирно, позволяя касаться к доселе неизведанной его части, хоть и думает, как будто её чувство к нему покрывается коркой отвращения и презрения. Она протягивает руку, осторожно прикасается на пробу к небольшому рубцу, вызывая в Мише, не зная того, миллионы всполохов, отдающихся отстветом от стен. Рука отдёргивается, но в следующую же секунду прикасается вновь, теперь уже не боясь, гладит ласково шрам, проводит рукой по краям, покрывшимся коркой. Он вздрагивает, ощущая нежданную им ласку, облегчения это не приносит, даже наоборот, он напрягается, хмурит золотистые брови, на лбу возникает морщина, столь характерная для его страха. Касаются его ран на теле, но кажется, будто вспарывают раны на душе. Но приятные поглаживания от шрама к шраму, от одной багровой раны к другой, их ласковая мягкость борется с его страхом, и страх побеждённо прячется где-то в закоулках его сердца, чтобы выползти снова, но очень нескоро. Он расслабляется, волнение отступает, освобождая грудную клетку, больше не стесняет горло, прикосновения теперь приносят ему ту ласку, какую не позволил ощутить страх. Она чувствует, как он тает под её нежными касаниями, как шрамы больше не выпячивают острые свои края, на губах её счастливая улыбка застывает, она знает: она победительница в этой борьбе с его страхом. Она отнимает руку от рубцов, скидывает с плеч одеяло, встаёт и подходит к нему, становится рядом, лишь слегка позади. Рукой проводит по спине, приобнимает его, грудью касаясь его предплечья. Он вздрагивает, ощущая её тепло возле себя. — Что… — Милый, ты прекрасен. Ему спирает горло, он почти не дышит. Не ужас, не страх, не презрение и не отвращение, а... любовь? Его глаза широко раскрываются, он с удивлением смотрит на неё, с удивлением отмечает дорогую улыбку, с удивлением ощущает, как она прижимается к его руке грудью, как приобнимает за плечи, как касается его там. — Я… Я прекрасен? — Ты прекрасен. Ты восхитителен. А ещё ты обворожителен, потрясающ, ослепителен, очарователен, великолепен… — Стой. Погоди, ты… ты в шутку, да? — Нет, ни капли не шучу. Недоверчиво теперь глядит в лучистые тёмно-карие глаза, улыбающиеся ему так ярко, что не поверить их улыбке невозможно. — Ты… ты вправду так думаешь? — Да. Недоверие, хоть и не до конца, исчезает в голубых глазах, на губах расцветает улыбка. Он обвивает рукой её талию и прижимает стройное девичье тело к своему, смотрит в ясные карие очи, ощущает, как приятный холод её руки тушит жгучий огонь от ожогов. — Спасибо. Она улыбается ему в лицо, приоткрывая зубки, смотрит на него своим обычным задорным взглядом, быстро обхватывает его скулы руками и крепко целует в алеющие от крови губы, оборачиваясь к нему грудью, заставляя прижаться к ней. — Что это значит? — Люблю тебя, син минем алтын ахмак, — смеётся заливисто, прикрывая глаза, и ему кажется, прекрасней он человека не знает. Хотя нет, не кажется. Он действительно не знает человека прекрасней неё. И татарский её прекрасен, мёдом пахнет и мёдом капает ему в уши, услаждая слух. И она сама как будто из мёда иль из воска слеплена — до того сладка и гладка её смугловатая кожа. Он прерывает её звонкий смех поцелуем, мягким таким, лишь нежное прикосновение губ, и ничего более греховного не несущее. Но это передаёт его чувства лучше всех других способов. — Понимаешь? — он хрипло дышит, наблюдает за её реакцией. — Да, и я счастлива это знать. Улыбка застывает на её лице, и он навсегда её запоминает, она впечатывается в память похуже клейма. Он будет искать её улыбку в её лице, когда они будут целоваться, сидя в беседке в дворцовом саду, укрываясь уютной зеленью от посторонних глаз, как театральным занавесом; когда они отдалятся друг от друга, и она будет с глухой ревностью смотреть на огонь в его глазах, зажигающийся теперь при одном появлении противного столичного мальчишки, а по ночам будет тихо стонать во сне, представляя на его месте другого мужчину; когда они, теперь с ненавистью глядя друг на друга, будут разбрасываться криками и громкими, но такими пустыми словами, бросать друг в друга дорогой фаянс и не менее ценный фарфор; когда потом, уже много лет спустя, он взглянет на неё, когда она заливисто засмеётся, и увидит тень её улыбки, но тень эта будет до боли напоминать эту, что сейчас сверкает на её лице. Но пока они счастливы, и это, чёрт возьми, правильно. — Ты восхитительная, ты в курсе? — Ты прекрасен, ты знаешь?