Под контролем

Особняк погрузился в тишину с заходом солнца. Порш сделал ещё один обход, проверяя посты и заставляя охранников выпрямляться при своём появлении. Это было хорошо. На их лицах отражалось лишь опасение, но больше из уважения и понимания, насколько много контроля теперь в руках Порша, а не тупого страха или неприязни. Последние недели выдались напряжёнными, и спокойные времена пока не маячили перед глазами. Порш был немного на взводе, он сам понимал это. Охранники понимали это, даже уборщики и повара понимали, и Семья видела это лучше всех остальных. Босс Корн несколько раз предлагал ему отдохнуть — взять отгул и провести время в тишине и спокойствии, но Порш знал, что ему больше такие радости недоступны. Он не мог просто выйти на улицу в одиночку — не потому, что остался бы беззащитен, а потому что привлёк бы внимание. Вторая семья со скрипом сотрудничала с ними, но горстка враждебных кланов следили за каждым чихом Корна и его людей. Порш каждый раз вежливо отказывался, откладывая выходной до лучших времен. После передачи смены охраны Порш смог успокоить свой разум и вернулся в комнаты Кинна, чтобы отпустить Арма на ночь. Кинн лишь на секунду поднял глаза от бумаг и, поймав взгляд своего телохранителя, вернулся к делам. Они научились понимать друг друга без слов, достаточно было мельчайшего жеста или касания, чтобы обменяться информацией, а прямой спокойный взгляд означал, что всё под контролем. Тишина говорила, что обитатели особняка заняты своими делами или отдыхают, и что Порш может дать себе минуту на то, чтобы смочить горло и бездумно окинуть взглядом внутренний двор. Пальцы неосознанно проводят по карману брюк, нащупывая пачку сигарет. Он стал курить раз в пару дней, иногда вовсе забывает о сигаретах, только играет металлической зажигалкой по привычке. Эта работа вытравила из него много того, что раньше казалось неотъемлемой частью жизни: ночи в барах, травку или обычные сигареты из киоска на углу, встречи с друзьями, тихие вечера с Че, университет, даже женщин. Теперь была только она, работа — и он, Кинн. Порш до сих пор не знает, стоит ли жалеть о сломе. — Знаешь, я могу обойтись без присмотра тот час, за который ты проверяешь дом, — вдруг произносит Кинн, словно они всё ещё посреди разговора. Порш долго выдыхает, не находя в себе силы спорить. Снова. — Конечно, можешь, — слегка кивает он, когда Кинн поворачивается в своём кресле, упёршись локтем в стол, чтобы говорить лицом к лицу, пока Порш скользит взглядом по территории. — Но не будешь. Кинн усмехается. Он, кажется, не собирается возвращаться к документам, потому что поднимается на ноги и небрежно собирает их в одну стопку. Порш морщится, представляя, кому придётся разбирать их утром. — Стоит ли мне напомнить, кто тут отдаёт приказы? — Когда вопрос касается безопасности Семьи, приказы отдаю я, — спокойно отвечает Порш. Он не в настроении для агрессивного флирта или перебранок. Он устал. Но Кинн, словно соскучившись, подначивает его дальше: — Последнее слово за мной. Раздражение ворочается внутри грудной клетки. Порш ставит стакан на подоконник сильнее, чем требуется, и поворачивается, обнаруживая Кинна прямо за собой. — За твоим отцом, — поправляет он, отмечая, что игривость пропадает из глаз мужчины. Желая утвердить свою позицию, Порш продолжает: — На меня твои приёмы не действуют. Нужно будет — и хоть десяток человек будут караулить тебя круглыми сутками. Кинн снова усмехается, почти опасно, и отступает на шаг. — Кто-то сегодня не в настроении. И вот так просто его замкнутое выражение, которое так часто видел Порш в начале своей работы, заставляет его сердце замереть на секунду. Он выдыхает, отметив, как напряжён был весь этот день, и тянет Кинна за руку к себе. Тот заметно сопротивляется, но всё же позволяет прижать себя к груди и наклоняет голову, когда Порш мягко целует его щёку и следует ниже, оставляя невидимые следы на лице и шее босса. — Я знаю, что тебя бесит постоянное наблюдение, но я не могу оставить тебя одного, когда в любой момент может что-то случиться, — напоминает ему Порш. Знакомый парфюм мужчины и лосьон после бритья хорошо сочетаются с естественным запахом от кожи. Он стал жадным до прикосновений, и баловать Кинна ласками оказалось даже лучше, чем получать удовольствие от него. А Кинн… этот жёсткий и эгоистичный ублюдок в его присутствии становился покорным, игривым и почти нежным. Поршу до сих пор больно думать о том, что он никогда не узнает Кинна таким, каким знал его бывший парень — когда Кинн был моложе, доверчивым и открытым, улыбчивым и расслабленным. Но затем он говорит себе, что только он знает Кинна таким, каким он стал теперь. И то, как босс иногда смотрит на него после перестрелки, стоит дороже всех слащавых улыбок и поцелуев другому. Руки Кинна находят своё место на талии телохранителя и слегка поглаживают, пока поцелуи ложатся на его горло и ключицы. Порш позволяет себе ненадолго забыться в этих почти скромных прикосновениях, пока ладонь не скользит вдоль спины Кинна. Скользит легко, не встретив преграды внизу. — Где твой чёртов пистолет? Кинн замирает, дыша приоткрытым ртом. Минутная идиллия рушится, стоит Поршу начать сухой обыск. Кинн молча ждёт, когда тот нащупает оба ножа и ещё раз убедится в том, что он в самом деле снял кобуру, а пистолет на столе — не запасной. Прежде, чем Порш открывает рот для нотаций, Кинн целует его, обхватив за затылок. Они быстро ловят ритм и отдаются поцелую на несколько приятных минут, и в мимолётных паузах Порш чувствует чужую улыбку. — Что, если… это была проверка… м-м? — бормочет Кинн, на что тут же получает ощутимый укус. — Чёрт, шучу, — он издаёт смешок и крепче впивается пальцами в плечи Порша, с наслаждением проминая мышцы. Поршу не нужно спрашивать, он и так знает, что Кинн доверяет ему, не подвергает сомнению его решения, не будет так глупо шутить над ним, зная степень его напряжения. Оттого Поршу боязно, что Кинн легко может утратить бдительность. Прикосновения к плечам переходят на шею — Кинн слегка массирует мышцы, отзывающиеся тягучей болью. — Рекомендую посетить массажиста, ты так в камень превратишься, — хмурится тот. — Так теперь ты рекомендуешь, а не приказываешь? Они пересекаются взглядами, ловя другое настроение, и Кинн тут же запрокидывает голову в своей пижонской манере. — На колени. Сделай мне приятно, — говорит он. Порш с напускной угрозой толкает его в грудь, отчего Кинн с грохотом врезается в стол, и заламывает ему руки, наклоняя над столом лицом вниз. Кинн, засранец, только смеётся. Он не уставал повторять, что Поршу пора перестать так усиленно тренироваться, с тех пор, как он несколько раз подряд проиграл спарринг, а Порш привёл себя в лучшую форму, что для него вообще возможна. Теперь Кинн не мог так просто перекинуть его через спинку дивана или прижать к стене, и однажды он признался, что это пугает его настолько же, насколько и заводит. Бумаги снова съезжают в сторону из стопки, когда Кинн послушно ложится, морщась от боли, и стол слегка скрипит от их веса. — Даже не представляешь, какую порку я бы тебе устроил за это, — выдыхает Порш, со стуком опуская пистолет перед лицом Кинна. Тот облизывает сухие губы и коротко стонет от толчка, пронзившего плечи судорогой. — Ты же только угрожаешь, а сам безобидный как щенок, — выдаёт он, жмурясь. Несколько секунд между ними звенит тишина. Порш вдруг отпускает его руки, но не успевает Кинн как следует расслабиться, как на его задницу приходится сильный удар. Кинн вскрикивает, больше от неожиданности, а затем шипит от боли, которая нахлынула после онемения. Порш не пожалел сил — этой же рукой он с одной оплеухи отправлял тренированных охранников в нокаут, и Кинн впервые на себе ощущает, насколько тяжёлым может быть его удар. За первым следует второй — по другой ягодице, такой же громкий хлопок, бросающий тело Кинна на стол по инерции. — Ох, чёрт, ох, блять, Порш… — задыхается он, не зная, какое чувство овладело им. Он не хочет ни продолжения, ни остановки, и хорошо, что Поршу больше не требуются инструкции. Телохранитель быстро расстегивает его ремень и стягивает брюки с трусами вниз, убирая ножи и зная, что Кинн, заинтригованный, не будет прерывать его сейчас. Пока Порш находится к нему вплотную, точно зная, что его главный подопечный в безопасности, напряжение отступает. Пока он прямо здесь, прикасается к нему, Кинну ничто не угрожает. Мужчина тихо бормочет проклятия и умолкает, когда Порш позади него опускается на колени. На его ягодицах по ярко-красной отметине, и однажды Кинн обязательно припомнит ему эту вольность, но пока он только издаёт дрожащий стон, стоит горячему языку коснуться его входа. У него всегда перехватывает дыхание, когда Порш работает ртом, и он может только упереться лбом в прохладную поверхность стола, не зная, побыть ли ему ещё немного хорошим или попытаться поставить своего телохранителя на место. Порш делает несколько глубоких влажных движений языком и засовывает в него два пальца по костяшки, умело сгибая их. Кинн стонет снова, выгибает спину, чтобы лёгкое касание рядом превратилось в давление, и Порш удовлетворяет его желание, упираясь кончиками пальцев в простату. — Да, здесь, ещё, давай же, — просит Кинн, толкаясь текущим членом в холодный стол. Удовольствие острое и немного болезненное, Порш чертовски хорош в том, чтобы доводить его до исступления в кратчайший срок. Тот кусает мягкое местечко под ягодицей, вытаскивает пальцы и снова проталкивает внутрь язык, из-за чего Кинн хнычет. Скулит. Прекрасный звук, по мнению Порша. Он выуживает из ящика смазку, поглядывая на босса. И этот человек говорил ему, что никогда не даст трахнуть себя. Порш почти очарован тем, насколько сильно они сломали друг друга, чтобы стать идеальными деталями с зазубренными краями, взаимно подходящими до миллиметра. Он дразнит Кинна не слишком долго, вылизывает языком и разрабатывает пальцами по очереди, краем глаза отмечая, что тот почти смирно остаётся на месте. Улыбка сама собой растягивает губы. Выдрессировать босса Кинна — есть ли достижение выше и запретнее этого? Терпение Кинна всё же кончается — он грязно ругается и требует трахнуть его как следует, и Порш, загнав пальцы глубоко и резко, встаёт и дёргает лицо Кинна к себе, чтобы мягко укусить жилку на шее. — Нравится, когда тебя трахают? — шепчет Порш едва слышно, касаясь губами уха. Кинн почти рычит в сопротивлении, но не отрывается от его рта ни на миллиметр, поглощённый наслаждением. Он тянет руку назад и хватает Порша за волосы, чтобы держать его максимально близко, и сбивает подставку для ручек, пытаясь удержать равновесие, когда в него проталкивается член. Порш ощущает жар каждой клеткой тела в своём костюме, но не расстёгивает больше двух пуговиц. Он не носит галстуки с тех пор, как его чуть не придушили одним в туалете отеля. Меж лопаток упираются ремни наплечной кобуры, а брюки натягиваются на бёдрах, когда он двигается слишком резко. Ему нравится то, что Кинн под ним в беспорядке, с задранной рубашкой и болтающимися на щиколотках штанами, когда ему самому достаточно расстегнуть ширинку, чтобы довести его до криков и мольбы. Кинн здесь, под ним, в его руках — он хрипло стонет, прижимается виском к щеке Порша, раскалённый и открытый, каким не видел его больше никто. Порш каждую секунду заново убеждается, что тот только его, только с ним, в абсолютной безопасности. Это правильно, когда всё под контролем. Он языком собирает капли на чужой шее, рывком обнажает плечо и впивается в изгиб кусачим поцелуем. Кинн под ним воет, впиваясь ногтями в шею, и просит трахать его сильнее. И, пожалуй, это единственный приказ, который Порш всегда выполняет без раздумий. Всё остальное он берёт на себя.