Связанные лентой красного заката

      Стойкий запах машинного масла, бензина и сигаретного дыма витал в раскалённом воздухе Кентукки, вызывая искорки головокружения в глазах. Эндрю то и дело щурился от яркого полуденного солнца и редких порывов ветра, которые выбивали пыль из горячего асфальта, и она настойчиво летела в лицо, и даже падающие светлые пряди не защищали глаза от колючих песчинок.       Эндрю прислонился к стеклянной витрине магазинчика и следил за Нилом, который бешено крутился около колонки, споря с какой-то пожилой женщиной, на что та лишь заговорчески улыбалась, демонстрируя ряд пожелтевших зубов. Когда-то полностью нелюдимый Нил теперь с детской радостью готов завести непринуждённый разговор с незнакомцами, обсуждая все на свете и приходя в восторг от букета разных мнений, которыми потом делился с Эндрю. Кто-то скажет, что это глупость, но для человека, наконец вышедшего из своей клетки это — возможность вдохнуть полной грудью без животного страха за свою жизнь.       В последний раз женщина сделала слишком глубокую затяжку для старушечьих лёгких и выплюнула горький дым прямо в лицо Нилу, вызвав приступ раздирающего горло кашля. Старушка хрипло хихикнула, дружелюбно похлопав его по спине, и, насвистывая, побрела к своей белой «Kia Soul». Эндрю закатил глаза, кинул бычок на землю и, оттряхнув руки от пепла, большими шагами оказался рядом с парнем, пальцами пробираясь вверх по спине. Нил судорожно вдохнул, сбрасывая с себя остатки застарелого дымка, и лёгкая, почти невинная улыбка расцвела на его лице — Порядок? — Нил лишь глупо кивнул и, вернув пистолет на место, поманил Эндрю обратно в машину. Он, раздражённо выдохнув, приземлился в салон и кинул пассажиру пластиковую коробку сэндвичей, которую тот ловко поймал и вскрыл. Аромат свежей выпечки, разлившийся по машине, приятно щекотал нюх, и Нил, чуть наклонившись, жадно вдыхал его, пока рот не наполнился вязкой слюной. Он надкусил его, и довольная лисья морда выражала полное блаженство, на что Эндрю тихо ухмыльнулся, запоминая и убирая на полочку очередное воспоминание, которых со дня начала поездки у него накопилось достаточно.       Он помнил судорожные вздохи на пляже Уест — Палм; он прижимал содрогающееся тело, делясь своим теплом, готовый принять на себя часть раздирающей боли, и залечивал вновь открытые раны нежными, упоительными поцелуями, пока рваные всхлипы не утихли. Эндрю помнил их первый секс в дряблом мотеле Мельбурна, когда они остро нуждались в друг друге, пытаясь заполнить глубокие чёрные пустоты своих сердец. Он был коротким и не таким прекрасным, каким бы Нил его заслуживал — чувство неопытности, страха смешивались с нескончаемой дрожью в руках и хриплыми тихими стонами, пропитанными липким потом, но это было время только для них двоих.       В воздухе до сих пор искрились тысячи ароматов специй с фестиваля урожая в Орландо, а перед глазами кружили огни пёстрых фейерверков. Они в самом центре, где переливистый звон лавок, от которых глаза разбегаются, вторит озорному детскому смеху. Повсюду были развешаны тематические плакаты самых разных оттенков оранжевого, и Нил блестел от восторга. Наркоман.       Они бродили по улицам города под какофонию звуков и чувств: студенческие песни, незамудренные хоры, хрустящая осенняя трава и тепло знакомой ладони. А после, уставшие, но довольные, они стояли на маленьком балконе и курили, молча, но присутствие друг друга было значимее многих слов и жестов.       Эндрю сжал руль до скрежета кожи, прогоняя ощущения недельной давности. Они притупляли нарастающее раздражение от долгой бессонной поездки, но не настолько сильно, чтобы подавить его полностью. Каждой клеточкой тела Эндрю мечтал завалиться бессознательно на пружинистую постель и прижаться к вечно горячей бронзовой груди, вдыхая приторный запах местного геля для душа, и целовать веснушчатое плечо — наработанная временем привычка, от которой Эндрю не в силах отказаться. Обожаю твой фетиш, однажды прохрипел Нил в светлую макушку. Они третий день ночевали в Цинциннати, проводя дни напролёт в белоснежной кровати, иногда делая перерывы на еду, душ и ленивые поцелуи. — У меня нет фетиша — цокнул Эндрю, грубо тыкая в израненную щеку.       Машина проехала синий указатель, и выдохи облегчения прокатились по салону. До Чикаго, где они собирались провести следующую неделю, оставалось всего ничего: пару километров — они будут в городе, пару поворотов — вот и их съёмная квартира, пару тысяч шагов, и они обойдут все достопримечательности и музеи. Три дня на культурное просвещение, а затем они закроются дома с вёдрами шоколадного мороженого и банками светлого пива и будут смотреть абсурдные передачи, со скептицизмом реагирую на каждую неудачную шутку. А потом, собрав все вещи, они снова отправятся покорять Америку под попсовый плейлист, от которого у Эндрю периодически сводит челюсть, но подпевающий под «Church» Нил сглаживает некоторые острые углы недовольства: — I'm about to take you back to church. Well, tell me your confessions, baby, what's the worst, yeah? Baptise in your thighs 'til it hurts…       Он расслаблено откинул голову на изголовье кресла, мелодично щёлкая пальцами в такт песне, и ветер через небольшую щель немного трепал его рыжие кудри, нагоняя некую умиротворённость. Эндрю тихо гудел мелодию под нос, отрицая одержимость этой группой, но Нил каждый раз довольно ухмылялся, совершенно не стыдясь того, что это было по его вине. По правде говоря, Эндрю нравился поющий Нил, а не группа: лёгкая хрипотца, от которой бежал табун мурашек по рукам, и волосы стояли дыбом.       С каждым километром Эндрю отчётливо осознавал, что даже самые незначительные детали, связанные с Нилом, приносили долю радости, а их расставание хоть на минуту сопровождалось тоскливым привкусом пустоты рядом. Постепенно его горькое «ненавижу» перерастало в долгожданное «люблю», означая безоговорочное доверие, и понимание этого вызывало маленькие горячие искры. Эндрю был уверен, что к концу поездки внутри будет настоящий пожар, и причина одна — Нил Абрам Джостен.       При въезде в город их ожидала медленно продвигающаяся пробка, и пока Эндрю недовольно цокал на отовсюду звучавшие звонкие сигналы машин, Нил успел забежать в маленькую кофейню, взяв до скрежета зубов, как он сам иногда бурчал, сладкое латте для Эндрю и американо для себя. В руку приземлился гладкий стаканчик, и перед тем как сделать глоток, в нос ударил душистый запах зёрен, смешанный с молоком, напоминая дни в Луисвилле; тогда Нил закрывал свой последний год и вечно пил кофе, ссылаясь на то, что сон отнимает его время на подготовку, и Эндрю всерьёз думал, что у него остановиться сердце во время экзаменов, поэтому предпочитал находиться поблизости, на что Нил в недоумении бормотал что-то под нос. Они лежали на колющем ковре за неимением стола в полупустой квартире, соприкасаясь бёдрами, от чего Нил недовольно корчил лицо, говоря, что его клонит в сон, и в первое время отпихивал Эндрю или закрывался в ванной, но быстро сдался под гневным напором, и крепкий напиток сменился чаем, а тревожность — твёрдой решимостью.       Экзамены прошли хорошо, и наконец отмучившись, они снова отправились в долгую дорогу. У них не было определённого маршрута, только цель — посетить крупные города, которые Нил так хотел, посмотреть на достопримечательности и, конечно же, осесть там, где, по их мнению, они будут чувствовать себя достаточно интимно: купить участок подальше от лишних глаз — может где-то в горах. По прошествии долгих поисков, они остановились на Сиэтле и строили свой путь так, чтобы в итоге оказаться там в конце осени; они найдут место для проживания на первое время, а там весна, их территория и заложенный фундамент дома.       Впервые в жизни у Эндрю было представление о будущем, до момента таким хрупким, что от одной ошибки оно бы рассыпалось тысячею осколков в руках, царапая душу до конца дней, но сейчас была опора — крепкая настолько, что её можно было пощупать — просто протяни руку вправо. Нил обязательно ответит, ухватившись за неё, переплетая пальцы в нерушимый замок, просто напоминая о себе. Смотри, тебе есть на кого положиться, твердил он, нежно целуя каждую костяшку, большим пальцем поглаживая золотое обручальное кольцо.       У них не было свадьбы, ко всеобщему неудовольствие они расписались без лишних свидетелей, и Эндрю до сих пор чувствовал витающее напряжение, которое не отпускало его в время пребывания в окружном суде и после, когда он часами мог пялиться на кольцо, не веря, что его жизнь накрепко переплетена с кем-то. И это действительно пугало настолько, что ему было страшно потерять кусок металла, который теперь значит для него все. Это доводило его до ручки настолько, что Нил, который чувствовал некоторую вину за это, предложил Эндрю повесить его на шею, но тот отказался. Иногда то помогало ему справиться с кошмарами без помощи своего партнёра. Эндрю крепко цеплялся за кольцо и не отпускал, пока отголоски прошлого не отходили на второй план, уступая место тихой возне Нила, от которого, конечно, не скроется резкий подъём и тихое бормотание.       Уже пять лет они просыпались вместе и вместе ложились. Они завтракали, тренировались, отдыхали, читали, принимали душ — всё это делалось рука об руку, и имя Нила всегда неотрывно произносилось с именем Эндрю. Эта нерушимая связь только усилилась, когда Нил снова не собрал свою сумку. В этот раз он не бежал от смерти — он догонял жизнь, и на этом пути с ним был Эндрю. Они попеременно ночевали в машине и мотелях, пили отвратительный заправочный кофе и жадными поцелуями встречали алые рассветы. 140 — скорость, с которой они катили по пустой дороге, догоняя край света, где место было только им двоим.

***

      Хлопнула дверь чёрного автомобиля. Нил, держа в руках небольшой пакет с продуктами, вынул из кармана ключи и сжал. Он с трепетом вздохнул, все сильнее погружаясь в оболочку горячего воздуха Сиэтла. Это было приятно. Парень крепче сжал ремешок, и почти вприпрыжку взлетел по крыльцу, и открыл дверь. Внутри пахло кислыми яблоками. Он скинул с себя кроссовки и рыжим вихрем ворвался на кухню, где Эндрю, с ног до головы покрытый липким вареньем, качал головой в ритм их любимой песни; значимая для них во многом потому, что была на русском, который никто из их семьи не знал. И пока в их жизни не появился никто с такими знаниями, эта песня была для них тихой гаванью. — Я не считаю минуты, я не считаю года. Я не считаю минуты, просто мы вместе…       Эндрю обернулся на звук и приветливо кивнул головой, забирая из рук Нила пакет. Он вытащил мешки с сахаром и, довольно пыхтя, поставил их на полку. — Видел бы ты, как на меня смотрели люди. — усмехнулся Нил, нагло врываясь в пространство Эндрю. Они сцепились в игривых объятиях, и Нил легко провёл носом по чужой скуле, рукой зарываясь в светлые волосы. — Да или нет? — Да.       Это было сродни помешательству. Они больше не целовались, словно на кону стояли собственные жизни. Теперь их отношения были похожи на медленно текущую реку, а поцелую стали тягучими и нежными. Они растягивали их на долгие минуты, порой часы, цепляясь за одежду, притягивая в каждым разом всё ближе и ближе. Они не торопились, и мир, казалось, замирал в эти мгновения, отдавая лишние минуты лишь им двоим. Наверное, именно это называют любовью.