Люксен

Вьюга билась о ставни почти стальной двери небольшой, но обогащённой церквушки. Ветер переносил холода с северных границ страны на запад, увиливая средь веток, бился о золотой колокол. День был мрачный, ведь снег бился о землю чуть ли не повсеместно и ежесекундно разрушал солнечные лучи. Тучи затмили голубой купол, заставляя все потускнеть, почернеть. Однако это поселение все равно оставалось очень уютным и приятным, ведь даже сквозь вихри можно было увидеть светлые теплые окна домов. Отец стоял внутри теплого, но до сих пор, покрытого негой храме, тот расставлял свечи по подсвечникам. Они осветляли иконы, обрызгивая благовонным запахом, пока оголенные позолоченные ступни небольших деревяшек поддерживали одну из главных статуй, держащие икону. Внутри было тепло, тускло, но и из-за этого романтично. Кто бы ни зашел сюда, почувствовал атмосферу приятельства. Чувство возвышения, некого посредственного приземления для христиан, которые часто захаживали и проходились по плотному ковролину. Высокие окна только доказывали, что каждый сюда входящий является Божьим сыном и человекообразным, а не ничем иным свыше. Только здесь можно было почувствовать свое истинное обличие, когда сверху, сквозь скромные лучи через фреску, смотрели чужие глаза. Неожиданно послышался громкий гул, некоторые свечи задул сквозняк, которого далече не было, а в стальные двери вздулись. Прозвучал стук. Он не был резким, скорее, уставшим и нетерпеливым. Снаружи допрашивать не было смысла, тем более храм должен принимать любого, даже самого ужасного грешника, ведь все те сыновья Божьи. Тяжелые ставни отворились, на порог зашла бедная худющая женщина, что скорчилась от тяжести снега на спине. Она дрожала, почти не говорила, хотя хотела. Полной грудью дышать не могла, боялась, что ветер попадёт в ее грудь и та простудиться, но войдя внутрь тут же оживилась. Щечки, ранее красные от мороза, стали розовыми от тепла, а мелкие шажки медленно превращались в более уверенные поступления. Она несколько раз перекрестилась, покрепче завязала на подбородке узелок из-под длинного мехового платка. — Господь посреди нас. — негромко отвечала невысокая особа, стесняясь проходить дальше, пока Отец затворил ставни обратно, обратившись теперь к порозовевшей красавице. — Есть и будет. — строгим басистым голосом отвечал он, слегка приклонившись и положив руку на сердце, как недавно сделала незнакомка в ответ. Он прошел вперед, поправляя слегка помявшуюся темную тунику, расправил широкие плечи и повел женщину вглубь храма, где обычно была небольшая кухонка, где монахи часто якшались за завтраком или ужином. — С чем пожаловали в столь темную и неприветную погоду? Неужто только обогреться? — Ох, что же вы, Батюшка, такого плохого мнения обо мне! — ее глаза забегали из стороны в сторону, пока она мелкими шажками шла за монахом, — Я не девица, что пришла заговаривать вам зуб, Отец, у меня беда случилась! Ощутив эхо в храме, мужчина бессловно зыркнул на нее, а женщина в свою очередь тут же замолкла и залепетала едва слышимым голосом. — Мой любимый сыночка, единственная родная кровинушка, более никого не осталось в моей семье, всех погубили болезни да невзгоды… — начинала говорить неизвестная, сверля грустным, слезным взглядом высокого мужчину, что еще не успел поседеть. Они шли медленно, продвигаясь все дальше через темные коридоры, пока не дошли до тесненной дверцы, за которой пахло бражным вином и хлебом с другими крупами. Печка там горела, поэтому зайдя туда, можно было почувствовать тяжелый запах жаренного, приятный аромат углей и еды. Монах посадил девушку за деревянный тяжелый стол. На нем стояли зажжённые подсвечники, постелена парча, а сверху корзинка с брусникой и рябиной. Некоторые из этих ягод бродили в настое в баночках, из которых потом пился сладкий компот. Отец тут же преподнёс пахучий настой из травяных лепестков, скрученных между собой в мелкие трубочки, а потом потолченные в ступе с редким добавлением меда. — Что это такое, Батюшка…? — решила спросить милая женщина, принюхавшись к странному запаху из мелкой чашечки.  — Это сбитень, дочь моя. Как вас позывать? — обратился он к ней, отрывая от одной части хлеба другую, передвигаясь уже более монотонно по небольшой темной комнатушке. Из освещения была лишь печка, да светильники. Женщина принялась опорожнять чашечку маленькими глотками. — Меня звать Софией, обычно, знакомые меня Совушкой позывают, но вы можете обращаться ко мне, как вам будет угодно, Отец, — уже улыбчиво и более позитивно отзывалась женщина, постукивая тонкими пальцами по горячему очагу с душистым напитком. — Вы, видно не отсюда, Совушка… — Да, не отсюда, а как вы это поняли? — Дак, у нас вся округа знает як меня зазывают, дочь моя, Яковом. — Ох, прошу простить мою неучтивость, Отец Яков! — та замолчала на некоторое время, а потом снова затараторила высоким голосом, — Во многих городах мне отказывали, во многих деревнях была, но нигде кроме ночлега мне ничего более предложить не могли, но беда-то окаянная пришла совсем не из добрых побуждений! — она вновь торопливо отпила сбитень, — Беда меня настигла дикая, будто б я в чем-то провинилась. Дак знала бы я, в чем же! Господь наш не молебствует меня, совсем я упокоилась над своим дитятком… — С вашем сыном беда? Прошу, не терзайте себя мучениями, расскажите, что с вами случилось. — А что со мной-то? Мой сыночка Всеволод, десять лет тому отроду, решил поразвлечься с детьми на полях родных. Ох, знала, не нужно было его отпускать, сердце материнское чувствовало, что не стоило это делать! — Софья приложила руку ко лбу, скрючившись перед столом, — Смотрела я за ним часик, потом второй, на секунду отвернулась и его уже нет! Убежал малец. Думала, мол, побегу за ним, да погляжу, куда его окаянный черт-то повел, но не нашла! Одной минуты хватило, чтобы тот убежал с глаз моих и все! Пропал в лесу… Пропал! Мужчина потер густую краткую бороду, посмотрел в чужие отчужденные и грустные глаза, отломил ломтик хлеба, да преподнес. Совушка тяжело вздохнула, взяла мягким движением еду, да отстраненно стала сжимать его между пальцами. — Да… Дело непростое, ¬но почему же вы думаете, что именно мы сможем вам помочь? Прошу, не бедствуйте. Наша церковь и вправду может помочь с прощением грехов, исповедью, принять больных и сирот, но разве с пропажей обращаются не в гвардию? — Вы не понимаете, я обратилась не за моральной помощью или исповедью, отец Яков! — она приблизилась к тому и начала говорить шепотом так, будто бы их мог кто-то услышать в темной тесной комнатушке, — Я услыхала, что тут есть сын Божий, который не отвернется от помощи бедным и опороченным… Прошу, смилуйтесь надо мной, я готова отдать все, что у меня есть ради сынишки моего! Гвардия отказалась, никому я не нужна такая глупая баба, которая и уследить за своим отроком не может…- из ее глаз потекли горячие слезы, из уст слышались мольбы, которые было тяжело разобрать из-за истерики женщины. Яков многое видел и много кого успокаивал, давал надежду, исполнял обещанное, но то, что касалось его сына означало еще большую ответственность. Его отрок пришел на эту землю, чтобы нести справедливость и добро всем, кто в этом нуждается. Он не принуждал никого к вере, не вынуждал ходить в церковь, понимал, что не всем нужна она и это сугубо личное дело. Но он черпал магическую энергию из Божественной веры. Ангелы, Архангелы и Господа помогали ему на протяжении всей жизни, вели по прямой тропинке. Рождение такого сына — редчайший случай, ведь подобные существа появлялись на свет еще реже, чем животные из «красной книги». Мужчина призадумался, выпрямился и сощурил глаза, потирая свою бороду, пытаясь сосредоточить свои мысли на просьбе бедной красавицы. Конечно, всю эту историю стоит обсуждать втроем, но… — Люксен сейчас на мольбе, его не стоило бы беспокоить в столь поздний и тяжелый час, ведь тот трудится на наши блага, предстоит перед своим истинным отцом Божественным, но этот случай должен решать он, а не я… Прошу, пройдите за мною. — Яков вновь провел ладонью по темной бороде, внедряя в волосинки пальцы, будто бы пытаясь расчесать их. Однако, подобные действа он делал, когда долго вдумывался, либо переживал. Темная туника обвилась вокруг его тела, когда мужчина привстал, оставив в покое лишь слегка выпуклую грудную клетку. Женщина, быстро переев, встала с места и направилась за батюшкой, отставив в сторону чай. Ее выражение лица тут же приукрасилось, стало миловидным, немного багровым на щеках и ласковым. Словно молодая лань она «поскакала» за мужчиной, который всем своим видом показывал серьезность намерений. Конечно, а кто не бы был рад увидеть сына Божьего наяву? Да еще и услышать его голос, ведь он слышался столь редко и казался совершенным, тихим. Они прошли по общему залу, где некогда проходили при приветствии, после свернули в темный коридорчик, который так же, как и остальные были освещены высокими подсвечниками. Светила горели ярко, находясь прямо под потолком, из-за этого складывалось ощущение легкой тесноты, хотя сами стены расположились относительно уютно от всей церкви. Они обошли склеп, медленно продвинулись в самую глубь. Высокие фрески, иконы и мягкий ковролин приятно дополняли атмосферный обитель, в котором находиться хотелось еще больше, чем в других. В итоге они обошли три правых поворота, потом один левый и шаг их замедлился. Казалось, что в этой северной части церкви тишина поглощала любой звук. Легкие каблучки на монашеских ступнях также стали приглушенными, шагов почти не было слышно, как и вьюги за окном. Свечи засветились ярче. — За этой дверью происходят мольбы, Совушка… — еле слышно проговаривал Яков, чуть наклонившись к женщине, которая чуть приободрилась и с серьезным видом кивнула, готовясь войти в обитель. Тяжелая дубовая дверь отворилась в тусклую комнату. Еще не входя в комнату, на самом пороге чувствовалась странная легкость. Вдыхать воздух в темном, но при этом голубоватом просторном помещении, было по истине легко и прекрасно. С каждым воздыханием в грудь не попадал ни капли пыли, словно чистейший и светлый дух входил в тебя и обогащал своим изяществом. Голубоватым оттенком озарилось помещение с высокими потолками, в котором не было ничего кроме свечей и приятного ковра с небольшими окошками под потолок. Посреди залы был небольшой округлый выступ с мелкими ступеньками к нему, а вокруг, по углам, на сгибах округлости, располагались высокие канделябры, освещая еще на стенах большие иконы и шторы, загораживающие свет во фресках. В центре круга сидел юноша, склонивший голову к низу, пока его белые, как снег волосы, обклеили мелкой паутинкой его спину, свисая с его плеч. Длинная плотная коса чуть ли не сливалась с его белым одеянием, скрывающее полностью его тонкую фигурку. Он сидел спиной к ним, поэтому его спокойное и умиротворенное лицо не было видно совершенно. — Господь посреди нас. — сказал отец, медленно проникая в плотную, прохладную комнату, за ним последовала тихонько Софа. — Есть и будет. — негромко раздался эхом невысокий голос молодого аасимара, который еле заметно шевельнул тонким длинным ушком. Элегантный и ровный стан тут же поднялся. Длинная мантия открыла его ступни, а сама фигура стала выглядеть более высоко и статно. Он повел ладонью в воздухе, а потом медленно повернулся к двум людям, представляясь им в виде чего-то светлого и лишенного всей приземленности. Его очи до селя были прикрыты, он почти не улыбался и выглядел умиротворенным, но как только его отвлекли, Люксену пришлось отворить тяжелые веки. Пустые белые глаза тут же своим светом растворили темноту в округе. Он не скрывал того, что у того нет зрачков, что тот совершенно не выглядел как обычный обыватель, да и сам являлся ничем иным, чем полу ангелом, только без крыльев. Он сложил свои обе руки в противоположные рукава и медленным шагом продвинулся вперед. Бледные ступни скрывались под тяжелым кафтаном, который валился прямо за прямоходящим юношей. На вид тот выглядел молодо, с первого взгляда даже не дать и двадцати лет. Кожа, казалось, блестела бледным светом, на носу красовалась золотистая пометка в виде небольшой полосочки, под уголками глаз также находились миловидные желтоватые точки. Коса сверху была закреплена на странную заколку такого же цвета, как и полосочка на носу, она в виде полумесяца красовалась на затылке, еле виднеясь за головой. Он шел медленно, не спеша волоча за собой еще и небольшое полотно на спине. — Батюшка… Неужто он нечестивый?.. — тихо промолвила Софья, но тут же осеклась, закрыв ладонями рот. На нее взглянул строгий Яков, слегка приподняв одну бровь, он хотел сделать выговор неучтивой женщине, но его опередил разговором Люксен. — Я понимаю, почему ваш взор столь затуманился от праведных мыслей, когда вы увидели меня. — милым, чарующим голосом проговорил аасимар, подходя чуть ближе, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки от женщины и Якова. — Однако, я готов вас обрадовать, мое существование облагорожено нашим всевышним. Благодаря ему я являюсь таковым, каковым вы меня видите перед собою, dulcis Sophia. — продолжал нежно улыбаться Люксен, совсем немного прикрыв глаза. Он был не выше своего отца, но при этом являлся одним из рослых мужчин в их деревне, коих было не так много, если они не являлись охотниками или богачами (хотя, стоило бы сказать, что все богачи уже давно переехали в города, поэтому подобных осталось мало). — Mulier venit in adiutorium de Luxen filio suo. Discessit. Sed sentio aliquid hic suspectum… improbum. (Женщина пришла с помощью о своем сыне, Люксен. Он пропал. Однако, я чувствую здесь что-то подозрительное… Нечестное.) — Pater, noli vexare. Quot peccatores et infideles ad nostrum monasterium pervenerunt? Quot censes nos non accipere? Nequaquam. Etiamsi eius causa suspecta videatur, non habemus cur eam adiuvent, ac magis etiam omnem poenitentiam mendacii spectemus. Tali tempestate et manifesto e longinquo ad nos accessit. (Отец, не суетись. Сколько в наш обитель приходило грешников и неверующих? Как думаешь, скольких мы не приняли? Нисколько. Даже если ее и дело кажется подозрительным, у нас нет никаких оснований не помогать ей и тем более считать все покаяния ложью. Она пришла к нам в такую погоду и явно издалека…) — Люксен часто начинал со своим батюшкой говорить на латинице. Это была скорее привычка, чем он бы просто проверка знаний. Говорят, что при рождении он говорил на латинском, а потом уже его учили основному языку отец и матушка. — Иногда я удивляюсь твоему альтруизму, Люксен. И вправду, тебе стоит только уподобиться… — Яков, в знак признания слегка наклонился в виде поклона, на что Люкс только приподнял его, смотря теперь на женщину, что все еще была не в видение того, что происходило между двумя монахами. — Прошу простить наш бестактный разговор. Вы, думается, латиницу не разумиете… Но сейчас это не столь важно, София. — он вновь волнообразно провел пальцами в воздухе, а после стал медленными движениями продвигаться обратно к кругу посреди помещения. Яков внимательным взглядом осмотрел женщину, что все еще с неким удивлением рассматривала появившегося перед ней юношу, не веря своим голубым глазам. Ей пришлось сдвинуться внутрь, пройти за Люксеном, пока позади ее также шествовал Отец. Молодой человек присел обратно и склонился над пышной тяжелой книгой, которая по поминовению ветра раскинулась на две половины. Мелкий текст в ней только сильнее обременял ту временем, показывая, что ее переписывали не единожды, а читали более чем тысячу раз. Все страницы были чуть ободраны, где-то виднелись надрывы, а где-то и вовсе полустертый текст из-за неправильно нанесенных старых чернил. Записи отворились на нескольких пометках Люксена, он прочитывал эту книгу уже второй раз, стараясь полностью придаться мыслям, описывающиеся в этом научном произведении. — Прошу, присаживайтесь. — не глядя на Софу проговорил аасимар, перелистывая тонкими длинными пальцами шершавую и грубую, желтоватую бумагу. На страницах иногда показывались странные большие записки, вставленные туда и написанные каллиграфическим почерком. Неужто это записывал сам для себя этот «ангел»? Женщина послушно присела, пока Яков остался позади, выполняя свою должность как старшего — наблюдать за всем происходящем и контроль обязанностей других монахов. Однако, стоит отметить, что за Люксеном никогда не нужно было приглядывать, ведь он всегда правильно и верно выполнял свои обязанности. Никто на него не жаловался, никто даже и не думал о том, чтобы как-то наругать юношу, настолько он был озабочен праведностью. Тот и вправду славился хорошо выполненной работой и податливостью, а также и наивностью, которая не всегда играла в его сторону. Но повезло юноше, что тот ни разу еще не попадался на едкую уловку злостных людей. — Я готов выслушать вас и помочь в любой ситуации, ведь безвыходных случаев не существует, поэтому я бы был только рад поднабраться опыта. — он говорил с прикрытыми глазами, шуршал пальцами по буграм бумаги, прямо по тексту, по его строчкам, словно читая его не глядя. — Мой сын пропал… — начала говорить девушка, но как только ощутила неожиданное свечение в книге, тут же обмякла и словно завороженная смотрела на происходящее: кожа со стороны ладони слегка засветилась, становясь с каждой секундой белее, пока не потухла, приобретя прежний вид. — Ваш сын пропал два дня назад… — слегка нахмурился Люксен, дотронувшись холодной подушечкой пальцев до обомлевшей ладони женщины. Та одернула ее в испуге, приложив обратно к груди. — Виноват… — тут же процедил аасимар себе под нос, приоткрыв глаза с белоснежными ресницами, — Я должен был предупредить, что моя магия слегка специфична и может напугать… Но я вовсе не хотел ничего дурного, София. Я ничем не наврежу вам, я вам обещаю. — его голос звучал убаюкивающе, спокойно и уютно. Тембр голоса был ровным, идентичные гласные звучали как мелодия протекающего ручейка в весенний солнечный денек. Его уголки губ совсем чуть-чуть приподнялись, обрисовывая миловидные еле заметные щечки. Глаза белоснежного снега прикоснулись к сердцу, проникая прямо в душу своим влиятельным, проницательным взглядом. Они светились с каждым морганием все ярче и ярче, блуждая по лицу теперь успокоенной женщины. Софья почувствовала умиротворение, и та, будто бы повинуясь, приложила свои краткие ладони к одной большой руке Люксена. Свечение между ними заполнило половину комнаты, озаряя все светлой энергией, что переполняла внутренний мир аасимара. Его локоны приподнялись от силы, от того, что он чувствовал сейчас… — Мой сын пропал два дня назад, я оставила его с детьми на час и как только я решилась проверить его, то сразу увидела, как мальчишку и след простыл… — начала говорить, словно под диктовку, София. — Где находится этот лес, dulcis Sophia?.. — На западе отсюда. В поселке «Горец» — Вы видели кого-нибудь поблизости в момент вашего ухода? Пожалуйста, вспомните, это очень важно. Любые детали повлияют на дальнейший ход решений. Например, те дети, вы знаете их имена? — Конечно, знаю! Одного из них, самого старшенького, звали Арчи, он сын главного кузнеца в деревни, ему под 10 лет, кажется. Такой хороший белобрысенький мальчик, почти как вы, только с веснушками и волосами цвета солнца… Там еще… — женщина стала бегать глазами по сторонам, пытаясь вспомнить имя и внешность второго мальчика. — Следующим мальчиком был невысокий Иоан, ему семь лет отроду, и он считался самым маленьким среди них, поэтому он часто отставал от тех, когда они играли в «рыцарей». — с грустной улыбкой отзывалась женщина, краснея от того, что ее воспоминания приобрели такой неприятный оттенок. Прямо сейчас в ее душу заглядывал ангел, не давая той и отдохнуть, стараясь добыть для себя максимум информации. — Хорошо… Вы знаете, что случилось с ними? Почему так произошло, что пропал только ваш Всеволод? — Откуда ж мне знать, святейший! Я… Я правда не знаю. Когда я пыталась уже найти своего сынишку, другие ребята отвечали, что вовсе не видели его! Они сказали, что не играли с ним, что на тот, нынешний момент, были только вдвоем. Но я-то помню, что он точно там был… Люксен обомлел и провел одной ладонью по книге, которая тут же раскрылась на нескольких рисунках, больше походившие на каракули, а рядом с ними написаны каллиграфическим почерком неизвестные слова. — М… Полудница… — пробурчал себе под нос юноша, а потом помотал головой из стороны в сторону, — Нет, слишком мало информации… Это может быть кто угодно. Люксен тяжело вздохнул и убрал с чужих рук свои, обращая внимание на слегка уставшую женщину, которая всем своим видом показывала, что хочет спать. — Сколько ехать отсюда, батюшка? — Люксен аккуратно закрыл свою книгу, которая тут же испустила подле себя куб пыли. Нет, она не лежала на месте тысячу лет и ей постоянно пользовался Люкс, но оседавшая сверху пыль явно давала понять, что ее страницы слишком бархатисты и притягательны к пыли. — Два дня на конях, Люкс. Ты собираешься покидать обитель в столь плохую погоду? — Этой бедной женщине нужна помощь, конечно же я поеду, разве тут можно задавать вопросы? — Послушай… Это немного опасно. Ранее ты никогда не бывал в столь дальних странствиях, а теперь так рьяно рвешься туда… Неужели тебе не страшно? Ты не обучен бою и даже не знаешь, как приготовить себе завтрак. — Отец, прошу тебя, я думаю, что справлюсь, ведь со мной помощь Божья. Он не покинет меня, поможет в любой момент, поэтому я уверен в том, что смогу супротивиться любым невзгодам. — Люксен, прошу тебя… Я уверен в тебе, однако, давай соберем все необходимое в походную сумку, оно не займет долго времени. — Хорошо, отец. На утро выдвинемся… Я уверен, что нам стоит проводить Софу в усыпальню, а самому подготовиться к будущим странствиям. — аасимар обернулся на уставшую, но все еще спокойную женщину. Та больше не говорила, практически засыпала на руках у юноши. При касании молодого «ангела» с ее лица ушли невзгоды, с души упала грусть и печаль, перетекая в пальцы Люксена, ведь он и являлся тем, кому постоянно жаловались другие. А он и не был против, ведь выслушивание неспокойных, верующих и других — его работа. Прямая обязанность. Закончив со своими мыслями, парень приподнялся, подхватив Софию, чтобы она также могла стоять на ногах, старался ее удержать в равновесии, но из-за разницы в росте это происходило достаточно тяжеловато. Тут же к нему подбежал Отец и взял на руки заспанную женщину, кивая своему сыну в намек на то, чтобы тот выходил из опочивальни и занялся подготовлениями. Шаркая по холодной ковровой дорожке, Яков удалился из темного помещения, в котором горели лишь свечи, да и яркие глаза, словно у кота, виднелись у Люксена… — Утро вечера мудренее, отец… — спокойно говорил тот, проходясь по всему залу повторный раз. Юноша делал так постоянно, когда собирался уходить — проверял иконы, рассматривал габардины, еле заметные освещенные фрески в высоте стен. Почему-то сейчас ему не хотелось спать, идти к себе в комнату и готовиться к завтрашнему дню. Его раздумья заполнял мрак, который проникал внутрь его сознания, создавая сомнения и страхи. Почему отец сказал, что ТАМ опасно?