Онейрон.

Будуар насквозь пропах ночной жизнью. Нет. Он воняет ею. Каждый его сантиметр, каждый уголок и каждый шорох в этом месте пронизан запахом дешевых сигарет, травы и пота, руганью, сексом. «Неон» существовал, питаясь этой вонью, словно падалью, процветал лишь за счет этого яростного месива и наверняка загнулся бы, возьмись кто-то безумный отчищать его с чистящим средством и прочным скребком. Люди приходили сюда именно за запахом грязи и похоти, чтобы насладиться им до рассвета и к позднему утру, чистыми и свежими, отмытыми и вылизанными из ванной своего дома уйти на свои скучные, человеческие работы. А ночью, преобразившись и вдохнув полной грудью, снова объявиться на смрадном пороге «Неона». — Тварь! Куда она его засунула? На кровати, словно на облезлой шкуре гепарда, разбросаны пятна различных вещей — топы и лифы, шорты, юбки, — слишком маленькие кусочки ткани, даже не способные толком прикрыть тело. Скуля и ругаясь, Бижу роется в выдвижных ящиках комода, выворачивая на пол все подряд. Вниз летят шелковые платки, ремни и подтяжки. Вываливаются кружевным градом бюстгальтеры. Следом летит чья-то косметичка, небесно-голубая, вышитая стразами в форме прописной буквы «К». Содержимое со стуком рассыпается по этой половине будуара. Разлетается вдребезги голубая пудреница. Трескается по центру маленькое карманное зеркальце. — Твою мать, где...где?! Где?! Со злостью она отшвыривает прочь скрученные в комок чулки, тянет на себя ажурную ткань, вырывая из ящика тонкий, полупрозрачный свитер, чувствуя, как на лбу выступает холодная испарина. Ее руки — жилистые, паучьи пальцы с болезненно-тонкими запястьями, — трясутся, цепляются за край комода, тут же неловко соскальзывая и вновь возвращаясь на прежнее место. Ее крупно трясет. — Тупая малолетка, — шипит Бижу сквозь стук зубов, — Маленькая мерзкая дрянь, тупорылая, тупорылая… Еще чуть-чуть, и это мерзкое состояние наконец возьмет верх. Она берет себя в руки и продолжает искать, не замечая, как раскрывается за спиной дверь и как тяжелые ботинки, один тяжелый шаг за другим, несут к ней беду по отполированному паркету. — Ну и что ты там потеряла, интересно? Голос раздается прямо над ухом. Сильная рука вцепляется в похолодевший от страха загривок, с силой отметая ее к стене, туда, куда минутой ранее отлетели пыльные внутренности косметички — Бижу жалобно взвизгивает, подобно отлупленной за дело собаке, сжимается в комок и замирает. Алтай нависает над ней непоколебимой скалой. Даже в лучах ультрафиолета отчетливо видно мертвенную бледность его лица и безостановочно ходящие желваки. Носок ботинка впечатывается в костлявое бедро. Девушка издает яростный вопль, трясется, закрывает лицо руками и пытается всем телом вжаться в стену, но едва ли ей это помогает. Удар, еще удар. Мужчина хватается за тонкое запястье и без видимых усилий, одним рывком, поднимает ее на ноги. — Мало для тебя делал?! Мало?! Музыка, доносящаяся из бара на первом этаже, будто бы становится громче. Она обнимает Бижу огромным, вязким облаком, залезает под кожу, вгрызается в кости. Музыка значит, что внизу точно кто-то есть — что внизу есть кто-то, кто не сможет ее спасти, и, кроме того, даже не попытается. Бедро ноет после удара ботинка. Алтай, грубо держащий ее за плечо, будто шкирку провинившегося котенка, приятно пахнет дорогим одеколоном и сигаретами, и Бижу шумно тянет кровящим носом, лишь бы заполнить этим ароматом горящие легкие. — Без меня ты бы сдохла, — он практически шипит ей в лицо, и Бижу ощущает его дыхание обледеневшими, горящими скулами, — Ты без меня никто, ты просто ошметок дерьма, тебе бы ума никогда не хватило даже…слушай, слушай сюда! — пальцы крепко сжимаются на щеках, оставляют следы на скулах, — Слушай, шавка, когда я с тобой говорю! Намного позже Бижу могла бы поклясться, что слышала, как предупреждающе хрустнула ее челюсть.  — Это ведь единственный способ с тобой поговорить — избить до полусмерти, чтобы не дергалась и слушала, как следует благодарной шавке! Ты, — он локтем отталкивает взметнувшуюся ладонь, — ты никогда не слышишь, что я тебе говорю, и весь этот спектакль — это лишь твоя вина! Она хрипит и снова судорожно взмахивает руками в пьяной попытке вывернуться. Комната расплывается перед глазами, дрожит, мечется, разливается ультрафиолетовыми лужами…и в этом кислотном малиновом свете отчетливо видны острые, резкие черты его лица, озлобленного, искривленного в ненавидящей гримасе. Бижу расплывается в болезненной улыбке. Он пришел спасти ее. Забрать ее. Помочь. Он не такой, как остальные, кто тянут к ней свои грязные, липкие от спермы, полные звериной жажды руки. Он сильный. Он делает это ради ее же блага, чтобы защитить от самой себя, и, не будь его рядом… — …ты бы давно гнила на улице! Фраза долетает до Бижу давно вызубренным обрывком, ударом в ребро, горячей ладонью на шее. Она улыбается, сгибаясь пополам в его руках, дрожащая, скрюченная от боли, мечтательно-пьяная. — Ты не заслуживаешь и трети, но я все равно даю тебе все — деньги, дом, клиентов…и для чего, чтобы терпеть вот это? Пьяные выходки, скандалы на баре, то, что ты теперь шаришься в ее вещах?! Пинок. Этот приходится уже на плечо, и Бижу тихо мычит, перекатываясь на другой бок. Алтай встряхивает ее, поднимая, словно тряпичную куклу. За шкирку пытается удержать на ногах. Трясется от злости. — У меня и так куча дел, а я трачу время на тебя, тупая ты шлюха. Никто, никто не стал бы тебя терпеть, кроме меня! Удар.  — От тебя так мало требуется, а ты не можешь сделать даже этого! Словно во сне, Бижу тянет к нему руки. Сквозь слезы, горечь, сквозь алкоголь. Ей хватит лишь секунды, даже ее четверти — она простит. — Это твоя вина, что ты теперь вся в синяках, — прищурившись, он заглядывает ей в глаза, ослабляя хватку, — Я не мог по-другому. Ты иначе не понимаешь, да? Видишь, что ты заставляешь меня делать? Я не такой, но ты меня выводишь, раз за разом, снова и… Его голос звучит вкрадчиво, словно гипноз. Музыка в ее голове резко замолкает. Мигает ультрафиолет — прежняя сладкая лужа резко концентрируется вокруг ее тела, облизывает кожу вызывающим ядом цвета фуксии, до боли прижигает пересохшее горло. — Ты сама себя в это затащила. Ее трясет, ломает, душит. Ища поддержки, она беспомощно цепляется за его руки, но их тут же выворачивают выверенным движением и отпускают. — Прости, — выдавливает она непослушными губами, — Я не буду, я не… — Тебе должно быть стыдно. Я ведь люблю тебя. Отголоски музыки просачиваются сквозь затуманенное сознание, возвращая ее в реальность. Бижу ощущает, как мерзко пропотели вещи, как по покрытым ссадинами скулам градом льются слезы, а на бедре, пульсируя, разливается крупная гематома. Это он не специально. Он хотел ей помочь. Хотел… — Это всего-то защита. — горячая ладонь проходится по щеке, — Я и есть твоя защита, глупенькая, но ты меня отталкиваешь. Обижаешь меня. А зря. Я же знаю, как лучше. Защита. Да. Все верно. Он защищает. И Бижу, всхлипывая, котенком льнет к пропахшему сигаретами и потом человеку, будто не он только что избивал ее, пьяную, будто не он влеплял со всей дури затрещины, ставил синяки и ломал кости. И будто не он, вовсе не он, делает так каждые чертовы выходные.