малебольдже

      в безумных очерках блистающей плеяды, сквозь шепот волн и отзвук треска городов, в медовых песнях лета, в вальсе снегопада я слышал раскаленный сожаленьем зов. дурея от природного романса, ты, будто бы возро́жденный семит, кричишь: «у нашей сказки изначально не было и шанса!» — в ответ на мой убийственный визит. ведомый жесткой страстью ностальгии, пытаешься поймать хотя бы образ, что заключен во всплесках общей эйфории, впитавшейся воспоминаньем в стены, словно о́крас. но, будучи призва́нным стоном-дуновеньем праздной скрипки, я там, где оба бредим хмурым океаном. ты в каждом моем вздохе, я — в твоих морщинках от улыбки. скрепившись болью за увядший миг, возможность бури отвергая, печалью славится твой лик, а я же весь изнемогаю, видя, как внутри тебя взрывается наш трепетный париж. но сердца крик судим небрежными весами, и только их вини за то, что я всего-то лишь возмездием тебе был отдан небесами. я находился цепким взглядом в тихих знаках и отбирал тебя у мысли отпустить, однако благоволя́щее в глазах твоих страданье и самого меня прину́дит отступить. и, ангелом сойдя за твою спину, теперь мне, стало быть, придется вновь       лишаться       дара       жить?       (тобой.)       (с тобой.)       (в тебе.)       но вот он я: вооружен осколками обещанного рая, там, в борьбе безмолвия и призраков сонеты, спешу любить. ты, милый, просто это знай: я на губах твоих останусь       пеплом сигареты,       неловкой поступью кометы,       рассказом хва́ленной кассеты,       каким был послан — пленный и раздетый.       ты мне позволишь?