Созвездие «Большая Медведица»

Вова сидит возле открытого окна и равнодушным взглядом рассматривает закатывающееся за горизонт солнце: оно тонет медленно между темными домами и захлебывается собственной кровью — бордовым светом, обрамляющим перистые облака. Непонятные темные точки вдалеке залепляют желтеющий небосвод. Приглядывается внимательнее — это стаи городских птиц. Ласточки острохвостые кружатся в летнем воздухе и разрезают чернильными крыльями встречный ветер, перьями приглаженными трясут и взмывают в воздух. Вырисовывают невидимые узоры и исчезают между шиферными крышами. Они кричат напоследок прощальные песни на своем языке скрипучей мелодии — нескладном и некрасивом, но искреннем. Человеческие муравейники из кирпича и бетона оживляются. Внутри деревянных окон поочередно вспыхивают старые лампы в светильниках. Раскрываются толстые шторы. В грязных стеклах мелькают силуэты кривых теней — это люди. Они возвращаются с работ и отправляются пить вместе с семьями сладкий чай; слушают громкую музыку из колонок и смеются, когда слышат разгневанные постукивания по чугунным батареям; приглашают мять друг другу губы под предлогом просмотра скучного фильма и кидают влюбленные взгляды; дарят букеты алых роз без повода и покупают ореховые шоколадки для хорошего настроения. Вова: привет, как у тебя дела? [20:49] Он около трех минут пялится в мерцающий экран телефона и огорченно вздыхает — ответа не будет. Поднимается неохотно и выкидывает докуренный бычок за бортики балкона. Стрижи говорливые пролетают возле кирпичной стены: закручиваются между ветряными потоками и обдают уши нескладным пением. Вечереет и становится прохладнее. Вова в последний раз окидывает взглядом город, охваченный летними сумерками. Вздыхает полной грудью переплетение запахов — дорожной пыли и цветущих тополей, — расчесывая одновременно мурашки на руках. Широко раскрывает рот в ленивом зевке и отправляется на кухню. Чайник эмалированный — голубенький и с рисунком спелой клубники — кажется бездонным. Вова вглядывается в бурые наросты накипи на дне и думает, как бы удачнее выделить время на тотальную очистку посуды. Грязь раздражает. Составляет в голове список покупок: несколько металлических губок, пара упаковок химических порошков с лимонной кислотой и литровая бутылка мятной «Ферри». Он плавно раскачивается из стороны в сторону и держится на одной ноге, ступней другой расчесывая себе щиколотку. Забывается и пропускает момент, когда холодная вода начинает вытекать в раковину. Вова ругается грязно на самого себя. Выключает кран и обтирает вафельным полотенцем залитую тумбу. — Еблан. — говорит вполголоса и ставит чайник на решетку газовой плиты. Вова чиркает зажигательным кончиком по внешним стенкам картонной тёрки. Вспыхивает яркий огонек и с жадностью поглощает спичку, за считанные секунды превращая тонкую деревяшку в кривой уголек. Пламя доходит до пальцев и касается гаснущим языком до кончиков ногтей. Вова испуганно ойкает и подскакивает, выкидывая палочку вместе с коробком в мусорный мешок. Не больно совсем, но драму развести на пустом месте хочется — старые привычки. — Вот бы сейчас и сдох я. — ладонь обожжённую облизывает и брови густые хмурит. — А я говорил, что надо было хату с электроплиткой снимать. Говорил, блять. Верно, нахуй мое мнение учитывать. Я же хуйню всякую несу, ага. Вслушивается внимательно — квартира однокомнатная молчит, лишь настенные часы отбивают девять часов вечера. — Я бля буду, что мы когда-нибудь на этой хуйне подорвемся. — продолжает настойчиво Вовочка раздражать пустоту. — Дешево, типа. И че дальше, блять, что дешево? Хуета все это. Ну доплатили бы пару кэсов и жили как люди. Не отвечает никто. — Тут все хуево: кран течет, унитаз забивается вечно и бабка эта ебучая снизу заебала уже батареи надрачивать. Шумим, типа. Пиздец. Ну надо же в такую лажу попасть. — вздыхает нарочито огорченно и уши напрягает. — Столько квартир классных снять можно было, но нет — нахуя? Живем в сраном совке, только ковра на стене не хватает. Блять, ну да. Метро зато рядом. Охуеть, спасибо, папаша. Тишина. — Ну и пошли вы. Вовочка достает из карманов коротких шорт зажигалку и подносит к шипящей конфорке — опасливо, боясь случайно устроить взрыв в многоэтажном муравейнике. Жмурится и трясущимися пальцами надавливает на заедающую кнопку. Щелк-щелк. Вспыхивает газовое пламя — голубое и невероятно яркое. Он облегченно вздыхает и запястьем смахивает с мокрого лба несколько капель пота. Крыльями носа подергивает и лицо корчит в отвращении — воняет бензином и гарью. Вова подходит к окну и воровато оглядывается назад. Глаза голубые внимательно щурит и рассматривает властвующий в коридоре свет наступивших сумерек — не смотрит ли кто? Он опирается ладонью об узкий подоконник и приподнимается на голых носочках. Вытягивается стрункой и шею короткую таращит. Кончиками пальцев поддевает металлическую ручку со старой облупленной краской. Не получается. Вова язык длинный высовывает и закусывает между зубами; пыхтит, краснеет и ощущает, как набухает вена на лбу от напряжения. Думает лишь о том, как унизительно и тупо выглядит со стороны. — Сука, настроили же хуеты, а мне потом разбирайся нахуй. — шипит громко. Он подпрыгивает и с нескольких попыток подцепляет занозистые края деревянной рамы. Тянет на себя и открывает проклятую форточку настежь. Вова расслабленно вздыхает, разминая отекшие горячей кровью конечности. Хорошо становится — дышать приятнее. Потоки не по-летнему прохладного воздуха врываются в комнату и сквозняком проносятся по квартире. — Другалечек, а ты ничего не видел, понял? — угрожает злобно магнитику на холодильнике с изображением котенка на клубочке. — Иначе с тобой будут говорить ребятки другого уровня. За окном тухнет закат. Медовое солнце ныряет за горизонт чернеющих домов и оставляет после себя свежий шрам — благородный багрянец, рассекающий небосвод. Облака хлопковые небрежным мазком художественной кисти размазываются по воздушному пространству: контуры размытые окрашиваются розовым пламенем, изнутри словно светятся и сгорают на ветру. Спокойно на сердце: голос городской суеты плавно перетекает в еле слышимый шум на фоне, а затем дремлющей тишиной расстилается над крышами многоэтажек. Ночь медленно вступает в свои владения. Восходит над землей луна — серебристая и холодная, — окруженная россыпью молочных звезд. Завораживает. Вова: луна сегодня красивая, правда? [21:06] Табуретка — деревянная и старая, словно весь мир — скрипит жалостливо под тяжестью веса. Одна из гнилостных ножек пошатывается опасливо. Вова отрывает страницу из сборника неразгаданных кроссвордов и, сложив бумажку втрое, подкладывает под кончик доски — создает опору надежную. Он подпирает ладонью пухлую щеку и растягивает широкий рот в ленивом зевке. Скучно. Вова никак не может понять, какие цветы изображены на настенной плитке: желтые одуванчики вроде, а синие колокольчики простецкие; наоборот, может. Усмехается с собственной тупости и думает о том, как иногда не хватает банальных знаний в области естествознания. Нужно было в школе посещать уроки биологии, а не засиживаться в компьютерном клубе на отложенные со столовки деньги. Тогда, возможно, вырос бы умным человеком с мозгами в голове. Вова: ты не знаешь, че за хуета у нас на кухне? про цветульки имею в виду. хуета какая-то непонятная. [21:07] Вова: погуглил. оказывается, шо это лютики и васильки. [21:11] Вова: сорри, шо отвлекаю. ну я рил тупой, че с меня взять-то)) [21:11] Он рассматривает с глуповатой улыбкой на губах чужую аватарку и раскрывает фотографию на полный экран телефона. Кто-то из знакомых притащил на днюху пленочный фотоаппарат — старенький «Олимпус», вырванный из рук перекупщиков за пару копеек. Штука классная, но глаза вспышкой слепит до белых искр. Кадр заснятый заставляет сердечко всколыхнуться в нежном трепете: они в обнимку стоят, как настоящие дружки и не более, держат в ладонях пластиковые стаканы с пшеничным пивом и лыбятся от дебильной шутки, которую не вовремя решил вкинуть Вовочка. Снимок оказался безнадежно испорченным, но от этого живым и настоящим. — Эх, Леха. Вздыхает тоскливо и глаза закрывает. Помнится, как в тот день они пьяные отправились собирать свежие грибы в лесу — барбекю из купленных шампиньонов не понравилось от слова совсем; хотелось свежего и натурального вкуса природы, а не тепличного грунта. Надели резиновые сапоги на несколько размеров больше нужного и намазались вонючим кремом от комаров. Откопали в сарае плетеные корзиночки с продырявленным дном и, взяв друг друга под локти, отправились в недра темной чащобы. Фонариками — китайскими и с мигающими лампочками — освещали петлистую дорогу от деревенского домика. Алкогольное приключение обросло многочисленными историями. Леша в начале пути все кичился собственной выдержкой и храбростью. Говорил, что после новокузнецкого ада любая страшилка кажется смешной. Он подтрунивал над трусливым Вовой, а затем свалился в глубокий овраг с крапивой — испугался кривой тени от сосновой ветви; визжал громко, особенно когда на следующее утро обнаружил на руках красные волдыри от ожогов. Порвал дорогущую толстовку возле капюшона и, кажется, потянул связки на обеих ногах. Он распсиховался и выкинул со злости телефон в ежевичные кусты, а затем бросился потерю дорогущую искать. Не нашел. А сам Вовочка — неадекватный и неугомонный мальчик с шилом в заднице — решил устроить веселый забег по кочкам. Напрыгался и волей случая угодил в неглубокое, но невероятно пахучее торфяное болото. Засасывать стало. Смирился, приготовился умирать и даже выбрал себе пафосную эпитафию на могильный камень. Леша толстовку порванную с плеч скинул и бросил как канат спасательный. Сказал тогда: «если ты тут сдохнешь, то я тебе аккаунт в кс снесу и гунгнир продам за три рубля». Вовочка после подобных слов вылез из трясины через несколько секунд без посторонней помощи. Орал, возмущался и клялся навестить маму Леши в соседней канаве. — Воняешь. — А ты телефон проебал. Остаток ночи валялись в траве — густых зарослях высокой осоки. Корзинки плетеные выкинули за ненадобностью и достали из сумок бутылки пива. Лежали и тыкали пальцами в бездонное небо — полотно черное, увенчанное кристальными звездами и мерцающими вспышками спутников; просторное до невозможности и очищенное от навязчивых облаков. Невероятно красивое и чарующее до немоты. — Такое ощущение, словно кто-то молоко разлил. — Молоко? — Ну, звездное молоко. Не знаю, как и объяснить. — Вова вздохнул многозначительно. — Шли с бутылками молочки, ебанулись и потекло. Вот и появились эти млечные галактики или пути. Хуй знает, как правильно, если честно. Бля, звучит так ванильно, не находишь? — Нахожу, но пиздато все равно. — задумчиво ответил Леша. — А мне вот этот млечный путь напоминает шрам. Без понятия, кому влезло в голову небо резать, но факт остается фактом. — Пиздец у тебя ассоциации конечно. — Ты не забывай, что я из Новокузнецка. — И? Я москвич. Че мне теперь, в каждой белой хуете видеть порошок с кончой? Засмеялись оба и продолжили пялиться на небосвод темный, светлое нефильтрованное из бутылок потягивали и рассуждали о космической ерунде. Захмелели вновь: начали дурачиться откровенно, рожицы пьяные корчить и нести заплетающимися языками непонятные вещи. Одергивали нервно руки, когда кончики пальцев едва соприкасались. Испытывали неловкость. Вова помнит их первый поцелуй — быстрый и неощутимый. Невинное касание сухих губ Леши на щеках отпечаталось вечным следом, обожгло невидимым огнем и перевернуло изнутри все устоявшиеся чувства. Дышать стало труднее. Вовочка в тот момент умер и воскрес одновременно. Сердце птицей дикой намеревалось выпорхнуть из ребер, и со лба холодный пот потек. Лицо смущенное краской лиловой залилось, и он ладонями прикрылся. Засмеялся, а потом от чувств рвущихся расплакался. — Ты чего? — волнительным голосом Леша спросил. — Да блять, не знаю. — между всхлипами произнес Вова. — Ну пиздец, лучше бы утонул. — Еблан ты. — паузу задумчивую выдержал. — И всегда ебланом останешься. Моим ебланом. Леша вздохнул — долго и глубоко, — весь кислород свежий в легкие вбирая. Улыбнулся. Лег ближе и обнял руками настолько сильно, что дышать стало трудно. Потрепал по макушке взъерошенной и отпустил, а затем вновь в охапку сгреб. Перевернул ловко, подмял под себя и поцелуями мокрыми все лицо одарил, игнорируя хихиканье сиплое. — Чего ты ржешь-то? — Не знаю. — Дурье. Вова засмеялся хрипло, носом сопливым шмыгая громко. Ладонью нежно провел вдоль выступающих скул — любовно и трепетно, — вперед поддаваясь и накрывая губы своими. Глаза вновь слезами солеными заполнились: стекали ручейками прозрачными по щекам и с подбородка капали на шею, затерялись между складок грязной одежды и жглись неприятно на ветру. — Ну тише ты, рева. Все хорошо теперь будет. Мы вместе теперь с тобой. Сердце забилось часто. Леша осторожно поцеловал в висок и устроил лежать на груди. Руками не брезгливо зарылся в спутанные волосы — грязные и мокрые от болотной тины. Дрожание чужое ощутил. Скинул с плеч серую толстовку и накинул сверху. Он прижал к себе крепко и шептанием поклялся никогда не отпускать — быть рядом всегда и везде. — Замерзнешь еще. Вова успокоился. До самого утра смотрели на небо и держались за руки. — Так звезд много и все они, получается, живые да? — Мертвые. — В смысле? — И кто еще из нас быдло провинциальное, Вов. Мы видим свет давно погасших звезд, которых сейчас по факту и не существует: это свечение — всего лишь остатки взрыва. Годы пройдут, десятки и тройки веков, а они все продолжат маячить. Когда время настанет, погаснут, естественно, а никто и не заметит. — Пиздец. — Пиздец. — Леша согласился кивком. — Жутко, да? Мы с тобой пялимся на космические трупы, а некоторые под ними сексом трахаются и думают, что это романтично. — И нахуя мне эта информация? — Сам начал — получай. Если говорить по-другому, то ничего в этом ужасного и нет. Мы с тобой все равно забьем на эту хуйню через пару минут, а учитывая твою память, то ты уже обо всем забыл. — Ну ты и уебок. — Вова хмыкнул беззлобно. — Надеюсь, что в этих вселенных найдется та, где ты работаешь проституткой в юбке и сосешь всяким уебанам за пару монет в каком-нибудь мотеле вшивом. — Дебил, не? Леша палец выставил вверх и указал на небо — лоснящуюся ткань угольных оттенков с раскиданной россыпью мерцающих камней. Некоторые из них ярче и ближе казались, образовывали незримые линии и строились в созвездия — древние, которые светили еще первым людям. Вечные и бесконечные в абсолютной космической пустоте. — Видишь? Вот над нами почти — это Большая и Малая медведица.  — Вижу. — ответил Вовочка и носом сопливым уткнулся в плечо чужое. — Ну и что мне с этого, а? — Вот ты Малая Медведица, а я Большая Медведица. — А хуле я маленький-то? — Ты мелкий, вот и все, но сейчас не об этом. Послушай меня, важную телегу сейчас загну. — горло запершило. Леша в кулак сжатый прокашлялся хорошенько и продолжил со смущением сильным. — Эти созвездия отовсюду видно: в любое время года и в любом месте. Вот будешь ты идти и грустить. Посмотришь на небо, а я там тебе свечу. Сразу почувствуешь, что ты не покинут. Я рядом с тобой всегда буду. Увидишь, как звездочка блеснет — это я тебе улыбнулся. Ну, или наоборот. — Пиздец. Ты че бля, начитался такой хуйни в подростковых пабликах? — после долгого молчания произнес Вова. — Розовые сопли тупо. — Да ладно тебе, хорошо же звучит. Получается, что мы друг друга будем поддерживать и любить на расстоянии. Зная твой характер — это прямо спасение. — Это ты о чем сейчас? — О том, Вов, какая ты по натуре своей липучка. Хуже репейника, реально. Одиночество не выносишь и с ума сходишь наедине с самим с собой. Сорри, сейчас психологом, кажется, работаю, но ты сам все знаешь. — Ну да-да, есть такое. Мило это, конечно, все, но ванильно. Сейчас блевать буду. Бе-е-е-е-е. — Опять ты хуйню творишь. — Ты знал, с кем решил шпаги скрестить. — Еблан. — прошептал Леша, сверху нависнув. — Еблан. — согласился Вовочка, приподнимаясь на локтях. — Зато твой. — Мой. — ответил кратко и поцеловал. Кипит чайник — свистом пронзительным заставляет вырваться из воспоминаний. Вова кипяток по двум кружкам разливает и закидывает внутрь пакетики цейлонского «Липтон». Отмеряет в каждую три ложки сахара и размешивает, наблюдая за тем, как завиваются в воде мелкие частицы черного чая. Он вздрагивает вдруг — ощущает, как до ноги нечто теплое и мягкое дотрагивается, потирает ласково и шерстью пушистой щекочет. — Буба. Вова осторожно поднимает кошечку на руки и нежно прижимает к груди. Трепетно покачивает, словно ребенка новорожденного, и чмокает долго за мохнатое ушко. Он утыкается носом в серый мех и делает глубокий вдох — пахнет сладким молоком и летним солнышком. Аромат успокаивает и заставляет губы растянуться в счастливой улыбке. — Хорошенькая ты моя, а я уже подумал, что ты убежала. Малышка полосатая издает урчание громкое и тянет короткую шейку вперед. Мяукает жалобно и мордочкой ласково трется об подбородок — соскучилась сильно. Когти — короткие и подстриженные — вцепляются в ткань футболки и отпускать не желают. — Ну-ну. — Вова смеется, одаривая макушку поцелуем, и ласково чешет животик. — Чего ты, а? Садись давай, чаек со мной попьешь. Буба брыкается и нехотя прыгает на столешницу. Одаряет хозяина любимого разочарованным взглядом и от безысходности обнюхивает вонючее полотенце — постирать никак руки не доходят, да и не хочется. Она фырчит и брезгливо морщит розовый носик. Ступает лапками — грациозно, как только кошки и умеют — вдоль неглубоких пиал с печеньем и конфетами «Ласточка». Мурлычет себе под нос нечто непонятное и раздраженно подергивает спинку от скопления неприятных запахов. Вовочка испытывает стыд — щеки жгучим румянцем наполняются, и хочется взгляд отвести в пол. — Извини, но я убираться не люблю. Папа вернется и все почистит, обещаю. Буба лишь прижимает уши к голове и обходит тарелки с заветренными бутербродами. Садится на край стола и скидывает длинный хвост, завивающийся в колечки. Глазки голубоватые прикрывает и заинтересованно разглядывает глубокую миску с цветочным рисунком. Обнюхивает содержимое. Внутри — вареный рис и изюм, перемешанный с липовым медом и маковыми зернышками. Облизывается голодно и есть начинает. — Правильно-правильно. — кивает Вовочка с тоской щемящей и отхлебывает чай. — Может быть, ты хоть сможешь, а то эта херня стоит тут который день. Не могу я это съесть. Не лезет. Блевать хочется. Наверное, аллергия на мед. Что думаешь? Буба молчит и продолжает лакомиться вкусной сладостью — нравится ей нестандартные для кошек блюда пробовать. Помимо влажного корма из фиолетовой упаковки Вова подкладывает ей в миску огурцы и изредка кусочки хлеба. Любит она все странное и необычное. Вова помнит тот день, когда стал гордым и счастливым родителем. Они с Лешей валялись на полу и спасались под вентилятором от июльской духоты. Смотрели дебильную передачу про животных на федеральном канале и лениво зевали на плечах друг у друга. Голос закадровый комментировал происходящее на видео настолько ужасно и не смешно, что они оба смеялись на всю квартиру. Смолкали, когда соседка снизу — вредная и злобная кочерга — стучала тростью по чугунной батарее. — Слушай, а давай кошку заведем? — неожиданно предложил Вовочка. — Прикольно, но зачем она нам нужна? — Как зачем? Детей у нас никогда не будет, а мне вот иногда хочется с кем-то понянчиться. Вот будет у нас по квартире крошечка маленькая бегать, а мы ее воспитывать. Фотки в инсту выкладывать, ей личико эмодзи с цветочком прикрывать, чтобы не сглазил никто. Классно же, ну? — Классно. Ранним субботним утром отправились на местный птичий рынок — злачное и многолюдное место возле ворот городской свалки. Гуляли недолго и уже от идеи собственной отказались, как увидели бабушку с грустным взглядом. Она коробку из-под обуви потрясывала осторожно и вздыхала, слыша жалобное мяуканье в ответ. — Не взяли. — произнесла тихо. — И куда теперь вы его? — Леша вздохнул тоскливо. — Топить. — Нельзя так. — Вова губу нижнюю прикусил. — Нельзя. — А куда мне его, скажи? Жалко, да только долго не протянет. Плохенький совсем, видишь. Все себе здоровых и хороших хотят, а на таких никто внимания и не обращает. Котенок морду слепую высунул и, набравшись сил, пронзительно пискнул. Болезненный совсем на вид: на ушах крупных блохи скачут, а глаза слепые мерзким гноем сцеплены; шерсть скатавшаяся воняет грязью и тухлым молоком. Леша — брезгливый и животных особо не жалующий — жалкий клочок серого меха в полоску без раздумий взял. Доплатил бабуле пятьсот рублей сверху и посоветовал ей ненужные жизни в волонтерские приюты сдавать, а не уничтожать собственными руками. — Как назовем? — счастливо спросил Вова, держа на коленях коробочку. — Пусть будет Бубой. Хуба-Буба. Мне в детстве эта жвачка нравилась. — Буба. Хорошее имя, но я буду называть ее Сисей. — Еблан? — Леша нахмурился. — Какая Сися? — Нет, это ты еблан, который английский не знает. Бубс на инглише обозначает сиси. Сленг, типа. Буба и бубс. Похоже же? Вот и будет у нас Буба-Сися, а ласково титечка. — Пиздец. Нет, тогда назовем ее Мусей или Муркой. — Поздно метаться. Все — это Буба. Я так решил, а я мать и мое слово в этой семье — закон. Потратили много сил и денег на посещение ветеринаров, но кошечку хорошую спасли. — А вот ты, Буба, почему ему не помогла? — спрашивает Вова и смотрит на пушистую нахалку с сытым взглядом. Она мяукает виновато и прижимает уши к голове. Спрыгивает со стола и, довольно облизываясь, ступает мягкими лапами по коридору. Теряется в навалившейся темноте и оставляет печального хозяина наедине с собственными мыслями — поедающими и гнетущими изнутри. Вова чай пьет и думает о всяком: о новенькой видеокарте, ценой в три родительской зарплаты, и компьютерном кресле с ортопедической подкладкой для спины; долгах по учебе в университете и о том, как бы хотелось забрать документы. Нельзя — Леше обещал корочку синюю получить о высшем образовании. Нужно продолжать камень бесполезных наук грызть и не жаловаться на истертые зубы. Опускает юбилейное печенье в сладкий кипяток и громко матерится на всю квартиру. Не уследил: размокший кусок набухает и отламывается, опускаясь на дно. На поверхность жировая пленка вместе с крупицами песочного теста всплывает — вкус чая портит. Вова несколькими глотками осушает кружку и ощущает, как от воды горячей жжется горло изнутри. Кашляет и отправляет ненужную посудину в раковину. Вторая чашка все так же покоится на углу стола — нетронутая и наполненная до краев. Над поверхностью порхает полупрозрачный пар — клубится, завивается в петли и исчезает, словно никогда и не было. Вова несколько секунд за происходящим внимательно наблюдает и пожав плечами отправляется грязные тарелки мыть. Заканчивает быстро. Руки об полотенце многочисленные вытирает и швыряет на кухонные тумбы брезгливо. Он подходит к занавескам и аккуратно поправляет тюль — за стеклом оконным давно смерклось и зажглись в небесах первые звезды. Внимания особого и не обращает. Вова замечает на дверце холодильника яркий стикер с надписью, выписанной аккуратным подчерком: «еблан. еще раз мою пиццу сожрешь, то я тебе жопу ночью набью <3». Бумажка старая — края изогнулись, а липкий слой давно уже и не держит. Выкинуть жалко. Вибрирует телефон. Илья: прив. как дела у тебя сегодня? [21:32] Вова: потихоньку. [21:33] Илья: гуд. [21:33] Илья Коряков отличный парень — дружат они невероятно долго и поступили после одиннадцатого класса в один институт от безнадеги. Отчислился только со второго курса и выбрал жизнь уличного музыканта — творца, чье вдохновение выплескивается через замечательное пение. Илья рядом всегда: поддержит в любую минуту сообщениями или звонком, обогреет теплыми словами и, если понадобится, подъедет с бутылкой алкоголя. Он хороший — верный и честный человек с открытым сердцем, каких сейчас найти достаточно трудно. Вова это невероятно ценит. Раньше секреты и слабости доверял только Леше, но потом остался лишь один Илья. Помнится, как одной летней ночью они выпили беленькой и решили поголосить под окнами съемной квартиры Леши — российская романтика во всей ее первозданной красоте. Вова горло драл до хрипоты и пел «моя любовь живет на пятом этаже». Надоело быстро — кроме пару строк из припева ничего и не знает. Сменил репертуар на классическое «мое сердце остановилось». Заикался, половину слов проглатывал и фальшивил настолько ужасно, что заворачивались уши в трубочку. Илья пьяными пальцами по нужным струнам старался попасть и смеялся с того, как возмущенно кричат жильцы с балконов. Соседи ментов вызвали, и пришлось убегать. Не поймали. Леша на следующий день молча в лобик чмокнул и сказал подобным больше не баловаться — волнуется и не хочет с Вовой на пятнадцать долгих суток расставаться. Административный арест за нарушение жилищного покоя — дело серьезное. Илья: слушай, мы с ребятами решили сегодня собраться и отдохнуть. отвлечься от всего этого пиздеца и просто пообщаться. без алкашки. просто вместе побыть и в настолки порубиться. ты с нами? [21:35] Вова: нет. [21:36] Илья: почему? вов, хватит уже дома сидеть. ты скоро ебанешься в четырех стенах. нам всем хуево и нужно друг друга поддерживать, а не как ты, все контакты обрубать. сейчас всем нелегко, знаю, но надо крепиться. [21:37] Вова: я не пойду. [21:37] Илья: да бля, почему? [21:37] Вова: он ключи не взял. вдруг он вернется и не сможет зайти в квартиру? [21:38] Илья: … [21:40] Больше ничего так и не написал — забавно даже. Вышел молча из сети и наверняка поплелся бренчать на старенькой гитаре печальные мотивчики. Ну и пусть. Вова решает немного прибраться — стыдно перед Бубой за бардак в квартире. Перемывает всю грязную посуду и выкидывает из холодильника просроченные продукты, начинающие подпахивать: молоко скисшее, магазинные котлеты с налетом плесени и гниющие овощи. Мусорные мешки набивает до отвала и сам себе подзатыльник хочет надавать за пущенную по ветру жизнь. — Так нельзя. Нельзя. Вернется и ругаться будет, а я не хочу. — шепчет под нос Вовочка и гнется над загаженной плиткой. Руками, облаченными в желтые резиновые перчатки, оттирает жировые пятна. — Не хочу. Не хочу. Достает с дальних полок тряпки из микрофибры и бутылку хлорки, средства для мытья полов и очистки стекол. Вова забывается — погружается в особенный транс под названием «уборка», который мысли гнетущие временно отключает, нервы успокаивает и приводит голову тяжелую в порядок. Вова добирается к гостиной стенке с стареньким телевизором и вытирает пыль. Чихает, кашляет и морщится от вспархивающих в небо частичек, которые все навязчиво стараются забраться в нос. Берет в руку деревянную рамочку и замирает вместе с биением собственного сердца. Фотография Леши. Он на снимке улыбается радостно на фоне голубых карьеров и стоит в забавной кепке с надписью «лучший дед». Солнышко яркое светит, и небо летнее голубое, словно чистые акриловые краски в баночке. Нереальное практически. Он держит в пальцах лямку наплечной сумки — длинную и черную, ракурсом расположенную в самом углу. Нечто знакомое. Вова ощущает, как к глотке устремляется ядовитая тошнота и голова начинает кружиться. Ноги дрожащие подкашиваются, и ладони покрываются мокрыми испаринами. Страшно. Хочется выть и драть обои. Он дергается и роняет фотографию на пол — летит медленно, словно в фильмах с претензией на высокий смысл. Разбивается с оглушительным треском и раскалывается на десятки стеклянных осколков. Вдалеке жалобно мяукает Буба, и слышится биение горячей крови в висках. — Не надо. Нам такого дома не надо. Не надо. Вова глаза открывает — уставшие и тоскливые, с темными синяками под глазами и полопавшимися капиллярами на склере. Спать надо больше, но не выходит. Ничего уже нормально не получается. Он хватает мохнатый веник с совочком и быстренько собирает мусор в мешок. Фотографию рвет на несколько частей и закладывает в книгу. Отпускает немного. Вова ощущает себя грязным. Закидывает вещи в стиральную машину и отправляется в ванную комнату. Надевает новый комплект — шорты короткие и растянутую футболку с потертыми дырами. Зубы чистит и подставляет лицо под душевую струю. Вода горячая кожу бледную распаривает до красноты, и Вова ощущает, как внутри головы утихает гул громких мыслей. Леша научил базовому уходу за собой. — Хочу, чтобы мы вместе с тобой в тридцать выглядели, как молодухи. Ну и еще, чтобы ты перестал уже морду до крови разносить из-за своих прыщей. На, пользуйся. — сказал он однажды и подарил целую коробку косметических средств. Вова промачивается бумажными полотенцами и смазывает пухлые щеки кремом с ароматом зеленого чая. Успокаивает и увлажняет, как на тюбике ярком написано. Смачивает ватные диски тоником и обтирает лицо. Щиплет немного, но затем проходит. Он разглядывает собственное отражение с гордостью в глазах — следы от подросткового акне прошли, остались лишь едва заметные рубцы и шрам над верхней губой. Леша бы гордился. — Ты испугалась, да? — в полголоса говорит Вова и берет на руки обеспокоенную кошечку. Прижимает к груди крепко и целует в мокрый носик. — Извини, что так получилось. Просто сама понимаешь, наверное, все. Мяуканье в ответ слышит. — Верно. Ты у меня такая умная и хорошая, ну прямо вся в папу пошла. — смеется тихо и утыкается губами в пушистый мех на макушке. Расхаживает медленно по вычищенной комнате и слегка покачивает Бубу на руках, словно ребенка. — Пойдем на него посмотрим, а? Хочешь? Хочешь, хорошая. Соскучилась. Она мурлычет в ответ и трется мордочкой об изгиб шеи. Высовывает кончик шершавого языка и проводит им по футболке — ласково, словно котенка любимого. Вова смеется и чмокает любимую кошечку за ушком. Тапочки резиновые надевает и закидывает в карман шорт пачку сигарет. Выходят на балкон. Над крышами спящих многоквартирных домов раскинулась небесная ткань — чернильный лоскут, украшенный сияющими звездами. Светом серебряным красят пустынные шоссе и извилистые дороги среди панельных кварталов. Спокойно так, тихо. Вова воздух ночной втягивает внутрь ноздрей — тополиным пухом и белоснежным жасмином, цветущим в чужих палисадниках. Буба заинтересованно шею вытягивает и рассматривает идущего по улице прохожего — высокого и молодого, в серой футболке. Мяуканьем внимание привлекает и хвостик радостно завивает. — О, понял. Думаешь, что это папа? Она урчит и лапами неторопливо наминает держащие руки. Пищит дрожащим голоском и волнительно льстится, напрашиваясь на поглаживания. Вова усмехается — горько и тоскливо. Ведет вдоль выступающего хребта и зарывается ладонью в пушистый мех возле загривка. Вова вздыхает и указательный палец устремляет вперед. — Это не папа, Буба. Папа — он вон. Смотри. Показывает на созвездие Большой Медведицы. Городской шум смолк, и стало настолько тихо, что биение собственного сердца показалось пугающим. Вдалеке закричала ночная птица — нежно вскрикнула в темноте зеленого парка и вспорхнула с насиженных ветвей. Подул мягкий ветер с ароматом теплого лета и свежей травы. Шелест послышался сбоку. Вова знает, что это. Натянутые между балками бельевые веревки из плотного материала, а на них вверх тормашками висит толстовка с подорванным капюшоном. Раскачивается мирно под усилием воздушных потоков и изредка ударяется рукавами об оконные стекла. Ткань из чистейшего хлопка. Белоснежная, потрепанная течением времени. Возле широкого кармана к низу тянутся два розовых пятна — застиранных, практически бледных и ярких по узорчатым краям. Они не выводятся ничем, что бы Вова не пытался с ними сделать. Пробовал хлорку вонючую и лимонную кислоту, укус столовый и японский «анти-пятин» за тысячу рублей. Не получается. Не уходят. Не хотят. Вове почему-то хочется кричать и плакать, но он не может — голос громкий застревает сухим комом промеж горла, душит, сжимает изнутри и мешает свободному дыханию. Сердце инеем промозглым покрывается, и холод сковывающий по всему телу проходится. Буба осторожно спрыгивает на пол и обеспокоенно мурлычет, разглядывая дрожащего хозяина. — Все хорошо, маленькая. Все нормально. Беги. Мне хочется одному побыть. Я сейчас вернусь и тебя покормлю, правда. Ты иди. Вова обхватывает губами горьковатый фильтр сигареты и полной грудью вздыхает пепельный дым. Глаза закрывает и склоняет голову вниз, ладонями упираясь в холодные балки балкона. Мысли собирает в единый клубок и старается игнорировать навязчивый шум любимой толстовки Леши. Получается скверно. Вова: я все еще не понимаю, что произошло. [23:23] Вова: ты же вот буквально недавно с друзьями выпить в баре собирался. [23:23] Вова: а вернешься ты когда? [23:24] Пальцы, текст набирающие, дрожат. Вова: ты ушел, и я не понимаю куда. не понимаю почему. я ничего не понимаю. вообще ничего. абсолютно, блять, ничего. [23:25] Вова: я растерян, типа. полностью. я не понимаю ничего. мне жизнь словно заморозили. [23:25] Голову поворачивает к толстовке — пахнет металлом и солью. Вова: какой-то долбаеб разлил на твое худи вино. я не ебу, как эти пятна вычистить. возвращайся скорее, помоги мне шмотку отстирать. тебе же носить потом, а не мне. [23:27] Бычок тлеющий летит с высоты четвертого этажа и разбивается об асфальт. Вова безуспешно с чувствами наплывшими старается справиться: горло сиплое прочищает и плюется горькой слюной, внимательно следит за ритмом дыхания и делает серию кратких выдохов по команде «раз-два-три». Успокаивается немного. Голову вверх поднимает — прямиком к небесам черным. — Неужели нам правда светят мертвые звезды, Леш? Большая Медведица молчит. В кармане завибрировал телефон — написали сообщение.