Задыхаясь

Литва задыхался. Это не было единственной его проблемой. Всё тело, покрытое многочисленными ссадинами, синяками и царапинами, ныло, кровавые отметины укусов жгли, а вывернутые назад руки уже практически не чувствовались. Живот же просто зудел от впившегося в него края стола. На этом фоне вколачивающееся сзади тело казалось не таким уж и значимым фактом. Если не учитывать сопутствующую боль конечно. Впрочем, о её причине Торис старался не думать. Его больше заботил стремительно сокращающийся в лёгких кислород. – И всё-таки, чем он тебе не нравится? Не урод, наоборот, довольно симпатичный парнишка, насколько я конечно могу судить. Ах, да... Ещё и необходимость сохранять тишину. Впрочем, не то чтобы он Литва вообще сейчас мог издавать какие-либо звуки. – Но братик, до тебя ведь ему явно далеко. Или я для тебя недостаточно красива..? Неужели, неужели я- – Боже, Наташа... Над головой раздаётся смешок, а в следующий миг плечо пронзает резкая боль. Чёрт... И почему у этого придурка такие острые зубы? Разговор по ту сторону двери заглушает шум в ушах, но Лоринайтс всё равно не пытается вслушиваться, ведь чёртов Байльдшмидт наконец-то убрал свою руку с его шеи. Литва дышит, но всё равно задыхается, а рука теперь зажимает рот. Торис хотел бы зубами впиться в чужую ладонь, но... Тогда будет хуже. Фантазия немца никогда не подводила, а неподчинения он не любит. Последствия последнего сопротивления до сих пор не сошли со спины прибалта. – ...поэтому я считаю, что недооценивать его ум было бы просто преступлением! Сама подумай... – Ты только послушай, как он тебя нахваливает, а? – внезапно раздаётся тихий насмешливый голос над самым ухом, – Умён, да? В эту ситуацию ты тоже от большого ума вляпался? Байльдшмидт конечно не планирует, чтобы их застукали, но Торис буквально кожей чувствует как пруссак смеётся. Как же Литву бесит этот злой каркающий смех... Впрочем, со стороны ситуация возможно действительно покажется нелепой. Всё-таки вляпаться в это... В это что-то... Угораздило же. Он бы посмеялся если бы мог, но прибалт сейчас может лишь задыхаться. – Я понимаю, что ты хочешь для меня лишь добра, братик, но пожалуйста, пойми и меня! Я ведь люблю тебя всем сердцем! – Наташ, ты ведь моя сестра! Я не люблю тебя в ЭТОМ смысле, а вот Толик... – Но, Ванечка, мне ведь кроме тебя никто не нужен! Выслушай же... – Ох, жопой чую, сейчас наша чокнутая Schöne опять полезет "жениться". Надо бы тогда быстрее заканчивать, ja? – и ускорился, гад. Литва не думал, что он может задыхаться ещё сильнее. Краем уха он слышал глухой удар. Словно что-то большое впечаталось в стену рядом с дверью. Торис не был уверен, что ему не кажется монотонное "поженимся, поженимся, поженимся", но панический удаляющийся вскрик "Гиииииииил!" прозвучал невероятно отчётливо, когда внутрь выплеснулось что-то горячее, а в лёгкие наконец-то попал живительный кислород. Он почти не слышал торопливого бормотания ненавистного немца, но когда тот быстро выскочил из комнаты вновь начал задыхаться от осознания – дверь всё это время, вопреки его уверенности, была не заперта.

***

А ведь забавно, что Россия забрал Пруссию в Союз отчасти потому, что надеялся переключить на него Арловскую. Конечно, это было далеко не главной причиной, но это было "совмещением приятного с полезным". Сначала альбинос конечно бесился и ругался, вовсю демонстрируя своё нежелание находиться в этом доме, вдали от своих людей, друзей, брата в конце концов, но "человек привыкает ко всему". Наверное никто кроме Брагинского и не заметил, когда Байльдшмидт вписался. Торис помнил, с какой завистью он наблюдал как Гилберт, флиртуя, мило беседовал с Белорусью. И она его не игнорировала! Россия тогда смотрел на них с облегчением и затаённой надеждой, боясь спугнуть своё счастье, а Лоринайтс же в это время впервые начал задыхаться. Но счастье Ивана длилось недолго. Хоть наглому немцу и хватило смелости и настойчивости чтобы сблизиться с Арловской, все пошло совершенно не плану, о чём все узнали за одним роковым завтраком, когда Наташа внезапно с каменным лицом произнесла: «Передай пожалуйста масло, братик Гил.» Поперхнулись все, кому не посчастливилось в тот момент оказаться с полным ртом. Удивлён не был лишь сам новоявленный "братик". Пруссия лишь с мрачно-злорадным видом передал ей масло и, повернувшись к замершему в неверии России, выдал: «Entschuldige, Брагинский, я пытался.» Литва же поначалу был рад, ведь помехи больше не было. Вот только... При новой попытке привлечь внимание ему показалось, что девушка словно стала к нему ещё холоднее, хотя казалось бы, куда ещё? От отчаяния Торис даже один раз пытался подражать манере Байльдшмидта разговаривать с ней, но в ответ его окатили таким презренным взглядом, что пытаться дальше он банально побоялся. В тот день он наконец решился поговорить с самим альбиносом. Когда Лоринайтс всё-таки задал вопрос, он ожидал насмешек и не верил, что ему не придётся клещами вытягивать ответ из этой язвы. Гилберт долго молчал с мрачным выражением. Потом, когда его лицо внезапно приобрело злой насмешливый вил, он медленно достал сигарету и закурил. Литва с ужасом понял, что начал задыхаться ещё до того, как вспыхнул огонёк зажигалки. Издевательски брошенные слова долго звенели в ушах задыхающегося прибалта. – У тебя нет вообще никаких шансов. Торис не хотел этим соглашаться. Он злился. Злился и задыхался от собственной злобы. Он хотел доказать. Доказать себе, России и всему Союзу, что он достоин внимания любимой. Доказать Наташе, что он – лучший для неё. Доказать ЕМУ. Доказать, что ОН ошибается! Увидеть зависть в ЕГО глазах! Насмешливо сказать: «Нет шансов, говоришь?» Увидеть как ОН задыхается! Эта злоба заставила его с новым энтузиазмом броситься покорять сердце холодной Беларуси. И ведь появился результат! Впервые за столь долгие годы! Ледяное безразличие сменилось холодным смирением. Конечно, это не то, на что рассчитывал Торис и не то, что остальные сочли бы прогрессом, но если даже Иван вновь обрёл надежду свести свою сестру с Латвией, то уж Гилберт точно должен понять, что шансы повысились! Не то чтобы прибалту было до него дело, конечно. Время шло, смирение Арловской медленно сменялось снисхождением, а Лоринайтс постепенно переставал задыхаться каждый раз, когда видел почти семейные беседы Пруссии с Белорусью. И вот однажды он совершил ошибку.

***

Это было весёлое застолье. Праздновали Новый год. Слегка подвыпившая Наташа тянула Ивана потанцевать, а тот, недолго думая, предложил вместо себя кандидатуру Ториса. И она согласилась! Литва чувствовал себя на седьмом небе, кружа прижимающуюся к нему девушку. Мимолётная мысль "как Новый год встретишь, так его и проведёшь" лишь усилила это приятное чувство в груди. И когда Арловская вновь завела милый разговор с "братиком Гилом", Лоринайтс с радостным удивлением понял, что больше не задыхается. В какой-то момент Байльдшмидт вновь вышел покурить и прибалт решил выйти следом, чтобы поставить точку во всей этой истории. Свою ошибку он начал осознавать, когда после собственного вопроса об отсутсвующих шансах увидел хищный оскал напротив, который быстро сменился тем выражением лица, которое Литва надеялся больше никогда не видеть. Ухмылка, пугавшая его столетия назад. Будто бы он вновь всё тот же слабак, а перед ним, вновь одержавший победу Великий Пруссия. Когда за спиной раздался голос, Торис вновь начал задыхаться. – Я смотрю, ты неплохо повеселился? Ухмылка-оскал стала ещё самодовольней. – Ке-се-се, да я только начал, meine hübsches Mädchen! – В таком случае, я прослежу, чтобы вас не побеспокоили. Лоринайтс понимал, что от этих двоих ему не сбежать, но он бы всё равно попытался, если бы мог в-принципе сдвинуться с места. В себя его привёл тихий хлопок двери, но было уже поздно. Он был весь во власти этого чёртового немца и даже не мог позвать на помощь, потому что снова и снова задыхался. Когда на следующий день Торис кое-как выполз из пустой комнаты, он хотел позвать кого-нибудь на помощь. Рассказать кому-нибудь. Но всё что он мог – лишь задыхаться.

***

Он снова задыхался. Он не задыхался лишь когда ОНА была рядом, либо... ОНА вернулась к своему равнодушию, но не стала снова его сторониться. Но теперь за ЕЁ холодностью чудился ЕГО жар. За ЕЁ равнодушием – ЕГО злобная страсть. За оглушающей тишиной – каркающий смех. В голубых глазах он видел кровавую насмешку. Он не задыхался лишь когда ОНА была рядом, либо когда ОН вытрахивал из него душу. Он задыхался, задыхался, задыхался!

***

– Как я и сказал, Schätzchen, у тебя ни единого шанса!