Non sibi sed patriae

Дождь лил как из ведра. Новенький мундир промок насквозь, а сам рядовой Долин ежился от холода. Он был взволнован, если не сказать испуган. У него уже неделю был жар, а ещё не до конца зажившая после перелома рука постоянно напоминала о себе ноющей, скрипучей болью. И тем не менее, заглушая любую боль его согревала, если не сказать сжигала изнутри, маленькая искорка – ненависть. У потомственного аристократа по крайней мере до революции был достаток, если даже не избыток, самых разных нужных и ненужных вещей. У 16-и летнего Матвейки уже были 4 велосипеда, 2 машины, 2 квартиры в Москве и столько же в Петрограде, великое множество нарядов и несметное число разнообразной прислуги в папенькином доме. Однако, больше чем всех материальных побрякушек вместе взятых, у дворянина могло быть только ненависти - ненависти к черни и грязи, которая по мнению Матвея уже не в полной мере была людом просто по праву рождения. Ко всем, кто каждый день приносил ему в постель ломоть хрустящей французской булки, кто заправлял и чинил его Фиат, кто вскармливал его грудью, потому что родная мать была слишком занята балами, чтобы тратить свое время на сына. Ко всему этому охлосу Долин питал отвращение и когда охлос решил взбунтоваться, бешенство аристократа, разумеется, лилось через край. Распираемый ненавистью, приписав себе два года, 16-и летний Долин отправился на фронт. Его направили под Царицын, где сейчас засела красная армия. Долин так и сгорал от нетерпения, он больше всего на свете хотел убить красноармейца, того, кто хотел нарушить сложившийся строй своей нелепой «революцией». Наконец проревела труба. Белогвардейцы поднялись и в полный рост пошагали вперед. Без страха и не пригибаясь ни на дюйм, сверкая начищенными сапогами и золочеными погонами он шли вперед – в психологическую атаку. Левой! Правой! Тысячи ног ритмично вышагивали в такт барабанной дроби. На ветру развевалось знамя с триколором. С гордо поднятой головой Долин бок о бок с сотнями белогвардейцев шагал вперед на позиции красных. - Оружие на руку! - проревел поручик, заглушаемый барабанами. Солдаты выхватили свои винтовки с плеча. Одно молниеносное движение, и вот мосинки уже направленны сверкающими штыками прямо на врага. Матвей представлял как устрашающе выглядит это действие со стороны, и ему на секунду стало жалко красных, которые по его мнению сейчас остолбенели от ужаса и в оцепенении сидят в своих оковах и дрожат ожидая своей неминуемой и неостановимой погибели. Кто-то из строя крикнул: - За веру, царя и отечество! Кто-то восклицал подобные лозунги, кто-то восклицал: «за республику», «за Россию для русских», «за вільну батьківщину» или «за казачество». Но кто-то закричал: - Бей красномордую сволочь! И весь строй разразился громовым, протяжным, хоровым «УРА!». Вдруг застрочили красноармейские пулеметы. Долина как холодной водой окатило. Его охватило недоумение. «Как так? Разве они не должны были убежать в страхе?». Однако страха в красноармейцах не чувствовалось, чувствовались лишь пули их «максимов». Вот справа от Долина упал солдат, вот слева, вот спереди и снова справа. Страх так и не внушенный красной армии начал переполнять самого Матвея. Он подгадал момент, и когда очередной солдат повалился на землю пораженный красноармейской пулей, вслед за ним на землю пал и Долин. Упав всем своим благородным телом, обернутом в роскошный мундир в грязь, как свинья. Он лежал на животе и притворялся мертвым пока окончательно не стемнело. Лежа в грязи он не слышал и не знал судьбу шагающей вперед роты, дошла ли она нарубив красных в фарш, растаяла ли по дороге или повернулась назад и убежала сверкая пятками. Он не думал о грязи на мундире, который придется так долго вычищать, он не думал о вероятном наказании со стороны жандармов, он не думал о чем бы то ни было. Он думал лишь о своем сиюминутной слабости. О своем позоре… *** - Именно поэтому мы проиграли, - подытожил рассказ о своем первом бое Матвей – русские, дали слабину и дали этим ордам захватить нашу страну. - А мы сможем победить снова? – спросил Ромка. – и снова вернутся в Россию? - Конечно, посмотри за окно, сейчас над Эрфуртом и тысячами других городов вьются по сотне знамен со свастикой. Германия идет по правильному пути, если мы, русские, будем следовать примеру немцев и идти по верному пути, мы сможем забрать Россию у большевиков. Потушив в комнате свет и уже готовясь закрыть дверь, Матвей добавил: - Но помни, мы не должны проявлять слабость впредь, иначе России не воскреснуть. Спокойной ночи! *** И снова под Царицыным неспокойно, вновь клубы пыли поднимают шагающие маршем батальоны и полки. Вновь оружие гремит в этом городе, но уже не белые бегут и отступают, 23 года спустя красные платят за свои грехи. Паровым катком немецкая армия прошлась по стране советов, и разумеется многие идейные враги большевиков захотели расправится со своим заклятым врагом бок о бок с немцами. Среди примкнувших был и Матвей Долин, влившийся в состав казачьего стана. Разумеется, сам Матвей казаком не был, и, более того, относился к казачеству довольно пренебрежительно, хоть и ставя их много выше простой черни. И все же лучше сражаться вместе с казаками, под руководством белогвардейского офицера, чем со всяческим отребьем под руководством перебежчика и бывшего красного генерала. Сидящий в захваченном бруствере Василий развернул газету и увлеченно начал читать. Вдруг он озадаченно спросил Матвея, с которым они уже успели сблизится: - Ты посмотри, что пишут. – он возмущенно стал зачитывать текст из газеты, - «большевики заставляют своих солдат идти в лобовые атаки, заставлять в полный рост маршировать вперед, что является очередным проявлением бесчеловечности и глупости еврейского правительства большевиков». Это же наши психические атаки, точь-в-точь. Это-ж не фунт изюму, а они говорят – бесчеловечность и глупость. - Так красным вдогонку комиссары стреляют, чтобы те шибче бежали, и вообще сказки все это. Красноперым не хватит героизма в психическую идти. - Так наши тоже стреляли тех, кто в атаку не шел, да к тому-же… - Стройся! Стройся! – прервал своим приказом препирания Василия урядник Кузьма Чаплинский. Свернув газету, Василий выскочил из бруствера и побежал строиться, вслед за ним раскуривая папиросу пошел и Матвей. Быстро построившись, казаки пошагали вперед на указанную сверху позицию. Кто-то запел песню, мелодию подхватили другие, барабанщик отбивал ритм мелодии. Толпа напевала: С копейкой и с полтиной Расстанусь я легко: Копеечку — на воду, Полтину — на вино! Айди-айду-айда, айди-айду-айда, айди, айду, айда Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха! Напевая знакомые мотивы, казаки двигались вперед по своей земле. Веселые и довольные, желая поквитаться со своими обидчиками, так ни разу и не встретившиеся с частями красной армии казаки сгорали от нетерпения. - Слышите, братцы? – воскликнул приказный Урядников, когда хор затих, - мелодию слышите? Издалека действительно раздавались какие-то мелодичные звуки. Казаки начали искать взглядами источник этого шума и вскоре заметили прямо по курсу приближающуюся толпу - это были кавалеристы. Больше ничего разобрать из-за поднимающегося столба пыли было невозможно. Поначалу казаки напряглись, прозвучала команда «примкнуть штыки». Напряжение повисло в воздухе. Лишь с приближением незваных гостей стало слышно, что они пели. Первый услышавший сразу же подхватил: - Ох любо братцы любо, любо братцы жить! – задорно запел он. - Братцы, да это же наши, казаки! – сообразил урядников. Все сразу же закинули винтовки за спину и побежали на встречу кавалеристам, приблизившись метров на пятьдесят конные вытащили из ножен сабли. В этот миг до Долина дошло – казаки эти в черном, это красные казаки! - Братцы, это не наши. Красные это! примкнуть штыки, братцы! – завопил, что было сил Долин. Однако многие уже догадались и в полной степени осознали свою роковую ошибку. Кто-то побежал вперед со штыком, кто-то назад в страхе, ложно надеясь, что сможет убежать от донских скакунов. И вот две толпы соприкоснулись. Уши Долина заложило от предсмертных криков агонизирующих лошадей, пораженных штыками. Его поразила жгучая боль, но где именно, он из-за шока понять не мог. Однако, соприкосновение длилось от силы несколько секунд. Конная орда пробежала сквозь ряды казаков и умчалась вдаль. Когда пыль осела, Долин и еще несколько устоявших на ногах счастливцев смогли увидеть последствия набега - две сотни тел лежало на земле. По Урядникову, бежавшему прямо в начале колонны, прошлись своими саблями не меньше десятка красноармейцев, его тело было изрублено на множество горизонтальных полос от головы до самых ног. Василий все еще шевелился, пока из расколотого черепа вытекали остатки мозга. Все еще стоящий на ногах Чаплинский придерживал рукой выпадающие из изрубленного в фарш живота кишки, пока не потерял сознание. Матвея схватил за шаровары какой-то солдат, опустив взгляд он увидел, как тот пытается привлечь его внимание, дергая Долина за штанину своей единственной относительно целой конечностью – трехпалой рукой. - Братец… Братец… в кармане… - Что в кармане? – спросил Долин, нагибаясь к бедолаге. - В нагрудном кармане, там… - прерывисто бормотал мужчина, откашливаясь от крови. Он из последних сил перевернулся на спину и Долин увидел выглядывающий из нагрудного кармана конверт. Он выхватил его и прочитал надпись на бумаге - Марта - это дочь твоя? Казак не отвечал. - А адрес то какой? Куда везти? И снова молчание. Долин перевел взгляд на лицо мужчины, когда тот окончательно испустил дух. *** Дверь со скрипом открылась. При виде Инги Матвей расплылся в улыбке. Он любил свою жену больше всех на свете, и ад, который Матвей прошел, и который казалось до сих пор ютился где-то внутри его сердца, померк, когда Долин снова увидел свою жену. - Матвей, ты такой... - Какой? - Обросший – захихикала Инга и поцеловала мужа. Матвей крепко прижал её к себе. - Еще немного, и ростки прорастут, - иронизировала Инга, видимо над застрявшими в бороде крошками кнакерброта. – Ладно уж, пойдем на кухню, я потом тебя в порядок приведу. И вот через пару минут Матвей уже сидел за столом и осыпал свою жену комплиментами, пока та готовила ему кофе. - Матвей, прекрати, ты даже в день нашей встречи столько мне не говорил, - краснея ответила Инга в ответ на очередной комплимент. - Эх, даже в день встречи столько не говорил. – радостно протянул Матвей. – даже тогда я не был так рад тебя видеть, как сейчас. - Брось ты, всего полгода не виделись. - Ах всего полгода, а я уже… Инга поставила на стол чашку с горячим напитком. Матвея сразу-же захлестнуло приятное чувство предвкушения. Он закинул в чашку ложку сорбита и отхлебнул. Его лицо перекосила гримаса отвращения, Долин через силу проглотил отвратную жидкость. - Что это такое?! – откашливаясь спросил он. - Ой, прости, прости, - начала лепетать Инга. – я должна была предупредить. Это… это эрзац, замена кофе на основе… - Зерна, я знаю, нас поили таким на фронте, думал хотя бы тут остался настоящий кофе. - Мне сказали, что ты теперь командир батальона. – сменила тему жена. – мне Штинер рассказывал. В голове Матвея опять завертелись события того рокового дня. Те кони, те лица, тот казак… В мыслях как заевшая пластинка играла какая-то смесь из повторяющегося «любо, братцы, любо» и криков солдат. Тогда Матвею удалось оказаться самым старшим из уцелевших офицеров, а по тому он автоматический был назначен командиром батальона. - Да… - у Матвея появилось острое желание сменить тему. – как там Дети? Кстати, где они? - В школе. Скоро должны прийти Аля, Саша и Ромка. - А Даниил. - Он задержится после школы на собрании Гитлерюгенда. Потом ещё говорил, что сводит одну милую девушку в кино. - Как вы вообще тут поживаете? - Вот живем потихоньку, Саша немного отстает, но обещает исправится. Рома учится хорошо, недавно на соревнования по математике ездил в Дортмунд, у остальных все как обычно. Собираемся с Элизабет, Анной и их детишками. Только на днях мы немного повздорили с Ромой, он накричал на меня и… - Он что сделал!?! – гневно перебил Матвей. Стоило только Ромке Долину появится в дверях родного дома, как отец схватил его за ухо и поволок того в свой кабинет сквозь слезы и стоны Ромы. Щелкнув замком на двери и задернув шторы, Матвей в полутьме сел на свое кресло, и приказал сыну сесть по другую сторону стола. - Итак, Рома, ты помнишь, о чем я тебе всегда говорил? - Есть манку и носить зимой валенки? – съязвил Рома. - Я говорю серьезно, юноша, - даже в полумраке лицо отца выглядело более чем угрожающе, глаза источали истинный гнев, а голос звучал грубо и строго, а не нежно и по отцовский, как обычно - видит бог, ты не хочешь, чтобы твои дурацкие шутки меня разозлили. - Ты говорил не совершать ошибок. – уже более серьёзно пробормотал Рома, уткнув взгляд в пол. - Уже ближе. Скажи мне, какую-же ошибку ты не должен совершать ни при каких обстоятельствах? Дам подсказку: это связанно с семейными отношениями. - Не кричать на девушек? - Так какого лешего ты орешь на мать?! – Матвей, и до того выглядевший угрожающе совсем рассвирепел. – Мать она по-твоему, что, мужик бородатый? Никогда не смей кричать на женщин, и тем более не смей бить женщ…. - Но я не бил… – перебил Рома. - Не перебивай меня, паскудник! – свирепый и злой отец очень контрастировал с привычным добрым и нежным папой, которого Рома знал раньше. – Не бил, но такими шагами докатишься и до побоев. И не приведи господь я когда-нибудь увижу, как ты бьешь девушку, я тебе, черту колодезному, руки оторву! Дослушав гневную тираду отца, Рома сделал глубокий вдох и произнес: - Когда я кричал, я делал это лишь потому, что так требовали твои указания. Ты ведь говорил, что мы не должны проявлять слабость? - Да. – Матвей увлеченно слушал, поедая сына взглядом, следя за каждым движением его лицевых мышц. - И обличать слабость в себе и других. - Да, позже я и такое добавлял. - И я обличил твою слабость, а мама начала на меня. кричать, и я закричал в ответ. - И в чем моя слабость? – отец был готов простить сыну и перепалки на повышенных тонах с матерью и такую дерзость в разговорах, если тот справедливо укажет на его ошибки. - Ты предатель отец, вот твоя слабость! От неожиданности у Матвея даже отвисла челюсть, чего, однако в полутьме было совершенно не видно. - Ты слаб, и свою слабость и трусость прикрываешь словами о том, что ты воюешь за Россию. - Я и воюю за Россию! - Ложь! Ты воюешь за её оккупантов, которые лишь прикрываются борьбой с большевизмом! Ты даже служишь не в РУССКОЙ освободительной армии, а в казачьем стане! - Роман Долин… - злобно произнес Матвей. Отец Матвея был крайне строгим человеком. И Матвейка в отрочестве был за свои поступки крепко бит и плетьми, и даже шпицрутенами. В один такой день, когда конюх в кровавую кашу исполосовал четырнадцатилетнему Матвею спину, по приказу батеньки, за то, что парень систематический не утруждал себя чисткой потников, Матвей пообещал никогда не пороть своих детей. Сейчас, стоя перед своим ребенком, он больше чем когда-либо в жизни сомневался, что сможет сдержать это обещание. Бог любит троицу, но третий раз в этих краях для Матвея Долина дела шли даже хуже, чем в предыдущие. Город Паулюсбург, ранее называвшийся Ворошиловградом, а ещё раньше Царицыным оказался в прифронтовой зоне. В то время как на севере буянил Тухачевский, взяв Ленинград, а на центральном направлении геройствовал Жуков, стоя на подступах к Москве, на юге решил тряхнуть стариной сам верховный маршал Ворошилов. Он уже дважды участвовал в боях здесь: первый раз в гражданскую войну, за, что Царицын получил имя Ворошиловград, в честь непосредственно бравого командарма. во второй раз в «Барбароссу», защищая город своего имени. Вероятно, маршал рассчитывал на счастливый третьей раз не меньше чем полковник Долин. Воспоминания Долина об этом месте были свежи, немецкая пропаганда говорила о Ворошиловграде как о блестящей победе оси. В реальности Долин прекрасно помнил, чем являлся настоящий Ворошиловград. Глобальная мясорубка, стоившая жизни миллиону обороняющихся и миллиону наступающих. Та межказачья бойня была битвой за Ворошиловград в миниатюре. Красные смогли нанести лишь один удар перед тем как растворится в полях и больше никогда и негде не появляется, но какой это был удар… - Полковник Долин, - прервал воспоминания Долина младший урядник Запольский. – донесение от Лужкова, говорит, дескать наши поймали взвод красных. Выбирались из окружения. Прикажите расстрелять? - Разоружите и отпустите на все четыре стороны. – отрезал полковник и вернулся к изучению местности через бинокль. Он уже давно потерял какую-то ненависть. Долин рассудил, что классовая ненависть к черни, коя двигала им много лет, есть то же, что и классовая ненависть черни по отношению к помещикам и дворянам. Желания играть по одним правилам с ними у Долина не было совершенно, а воспитать в себе национальную ненависть Долин так и не смог. Теперь он не фанатик, двигаемый злобой, а прагматик, который уже не в кого не верит. Не верит не только в расовую теорию нацистов (хоть и усердно изображает обратное, во избежание проблем), но кажется, вообще во что бы то ни было, связанное с нацией. - …Ага, а один из красных, вообще с катушек слетел, говорит, что он сынок Долина. – Выхватил из разговора Запольского с другим казаком Долин. - О чем это вы, урядник? - Ох, ваше высокоблагородие, не берите в голову. – растерянно, не ожидая появления такого собеседника затараторил Запольский. – Контуженный. - Полагаю, я располагаю достаточным количеством свободного времени, чтобы рассмотреть этого контуженого лично. - Как прикажите, ваше высокоблагородие. – пожал плечами урядник. – идите за мной. Вместе с урядником Долин побрел к бараку для военнопленных. Кругом сходил снег, а влажная мягкая земля превратилась в вязкую грязь. Холодная зима кончилась так некстати как для красной армии, которая вот-вот столкнётся с распутицей, так и для вермахта, у которого все из-за той же распутицы не будет возможности контратаковать РККА, пока их части измотаны, а снабжение растянуто. Однако Долин не думал об этом, он даже не думал о мешающих ему ходить килограммах засохшей грязи на сапогах. Он вообще не думал о том, что его окружает, он лишь боялся, что этот «контуженый» действительно может быть его сыном. Гнилая дверь барака, пошатываясь с таким видом, будто вот-вот отвалится открылась и в полутьме землянки без окон, где единственным источником света была лишь одиноко болтающаяся под низким потолком керосиновая лампа, показались силуэты двух-трех десятков, сидящих как попало пленных. Сразу в нос ударил запах сырости и плесени. - Стройся, мужичье тупое! – Рявкнул Запольский. Никто, однако, не шелохнулся. - Что, гордые все? – рассвирепел урядник. – ну сейчас мы с вас гордость повыбиваем. - Успокойтесь Запольский. Нет необходимости применять силу. – умерил его пыл Долин. – Итак, кто из вас представился Романом Долиным? Одна поленообразная, закутанная во что-то вроде плащ-палатки, фигура поднялась. Долин приказал подойти поближе и снять капюшон. Две минуты прямо перед Долинным в полутьме стоял его собственный сын. Две минуты он вглядывался в его лицо, пытаясь в полумраке найти в этом бородатом немытом красноармейце своего сына, но когда знакомых черт было найдено слишком много, он испугался, испугался что это действительно может быть его сын. Он перестал искать сходства и начал выискивать отличия, может из-за бороды скулы просто кажутся похожими? Может цвет глаз просто так преломляется в свете лампы, что кажется похожим? - Сын… - горестно прошептал Матвей, когда понял, что, как бы это не было ужасно, перед ним действительно находился Роман Долин. - Мне не стыдно за это, - предугадал отцовский вопрос Роман. – Мне стыдно лишь за тебя. - Какого черта, Рома! – Долин старший так рассердился, что со всей силы ударил сына в солнечное сплетение. – Мы отправили тебя учится в Линц, а что ты сделал, ты же понимаешь, что меня казнят за это! - Я воюю за свою страну и за свой народ, а все остальное не важно. – откашливаясь произнес Роман. – Я русский и воюю за Россию, а ты тоже русский, но воюешь против России. Ты достоин казни. - Рома, ты казак, ты остгот – ариец! Мы не имеем отношения к русским. - Ложь! Ты стал казаком, когда тебе было это удобно, до того ты всегда был русским. ты воюешь не за идею, а за себя! - У меня есть идея! – от злости у Матвея чуть ли не заскрипели зубы. – я воюю за свою семью, и за то, что для моей семьи лучше. А за что воюешь ты? - За Россию… - Ты обманываешь себя Рома, ты воюешь за евреев-коммунистов, которые прикрываются Россией. Каждый воюет не за идеи, а за саму идеологию. Моя идеология – фашизм, а фашизм –это… - Хватит своих проповедей! – перебил Роман. – Просто пристрели меня уже, мне милее смерть, чем помилование от такого человека! Долин лишь презрительно посмотрел на сына, плюнул и громко захлопнув дверь вышел. В след за ним выполз и Запольский. - Прикажете отпустить всех или… - Или всех кроме Долина, вы хотели сказать? Отвечайте честно. - Признаться честно. – Запольский не уверенный в том, какой ответ желает услышать Матвей, нервно сглотнул. – Я полагал, что вы можете приказать отпустить только Романа. Матвей не сказать, чтобы сильно был удивлен таким ответом, кумовство, доходящее до абсурда, было в вермахте достаточно распространено, чтобы Запольский предположил, что именно это и намеривается сделать полковник. А лизоблюдство низших чинов было достаточно повально, чтобы Долин ожидал от Запольского такого предложения. - Иными словами вы хотели предложить, чтобы я оставил в плену, с неминуемым расстрелом или превращением в рабов всех этих выполняющих свой долг солдат, а помиловать одного единственного предателя? - Прошу простить, ваше высокоблагородие. - Ничего страшного, просто исполните мой приказ: отпустите этих, а долина оставьте. - Так точно, ваше высокоблагородие. *** Разумеется, все это было не более чем блефом и предосторожностью. Отпустить Рому вместе с остальными было бы слишком рискованно. Сына казака-коллаборациониста они бы придушили без разговоров. Отправлять обратно в родной дом бессмысленно, сбежал раз – сбежит еще. Оставлять его в живых в принципе было опасно. У Матвея были наполеоновские планы: всего за полгода Долин прошагал по армейской иерархии от подхорунжего до полковника, и надеялся забраться еще выше. А генеральские погоны точно привлекут лишнее внимание. Когда в 49-м преставился Краснов, начались «донские игры» за место атамана, между самыми разнообразными министерствами залетали сотни разнообразных папок преинтереснейшего содержания. А в след за ним полетели головы не менее интересных личностей, начиная от сына бывшего Семёна, и заканчивая самим Гельмутом Фон Панвицем. Тогда свою власть установил Шкуро. Своей беспринципностью и изворотливостью он уступал разве что самому почившему. И ныне атаман Шкуро дышал на ладан и грозил повторить судьбу своего предшественника вскоре после конца этой войны. И тогда, во время очередных «игр», конвертирующих документы в кровь, а кровь во власть и деньги, подробности о сыне Долина несомненно всплыли бы. Иными словами, он просто не мог оставить его в живых, либо сын-предатель, либо он сам, жена, престарелая мать и трое других детей. Долин, однако смог выкрутится, он приказал подготовить машину, и в гордом одиночестве без единого слова увез на армейском броневике сына якобы на расстрел. На самом деле, как только они отдалились от мест скопления войск, Матвей вышвырнул сына из машины и уехал куда глаза глядят. Долин младший смог выбраться, и когда война кончилась, даже перебраться из Московии в Вятку – на свою родину, откуда в 33-м с родителями нелегально эмигрировал в германию. Когда Роман только прибыл в вотчину Владимира Романова, он стал ярым сторонником местного правителя, однако вскоре пришло разочарование. Всплыло коллаборационистское прошлое князя, а сам августейший больше заботился о построении очередного ликёроводочного завода, чем о благополучии граждан, и тем более восстановлении власти российской империи над всей территорией русской анархии. «Атаман умер, да здравствует атаман»! Так назывался заголовок сегодняшнего выпуска газеты, читаемой Долиным. Выпуск повествовал о недавних событиях на стыке трех рейхскомисариатов. Упав с лошади престарелый атаман Шкуро свернул шею, пауки, что несколько лет плели паутины, в которые старались поймать друг друга, наконец начали охоту. И отголоски этого пира арахнидов слышны даже за линией Архангельск-Астрахань. Наследника Шкуро скинул генерал Штекер, коему по слухам покровительствует сам Паулюс. Штекер объявил новым атаманом 14-и летнего Михаила Краснова, внука бывшего атамана Петра Краснова, став для него кем-то вроде регента. Вскоре самого Штекера скинули части прибывшего из Московии Каминского. А берега Дона очистили от каких-либо следов и остатков казачества, решив устранить это проблемное сословие. Однако Долин об этом не думал. Он думал лишь об одном, ведь этим наследником Шкуро был его отец, Матвей Долин. Вся жизнь пролетела в голове романа, но не его собственная, жизнь его отца, по крайней мере тот её кусок, который он смог разделить со своим сыном. Прогнав эти воспоминания в голове несколько раз Роман, лишь никак не мог избавится от повторяющейся фразы, последней фразы, которую Матвей сказал своему младшему сыну: «фашизм – это…» «Это, что? Что это такое? – внутренне бился в истерике долин. – Почему ты не сказал? Почему я перебил? Почему мне суждено знать, что ты хотел сказать. Фашизм… Фашизм – это…» Фашизм – это недостаточно! – крикнул какой-то человек. Долин поднял глаза чтобы понять, кто ответил на его вопрос. Он увидел на трибуне человека, что рассказывал свои проповеди и говорил что-то о правильном пути, о православии и о чудом выжившем цесаревиче Алексее. Роман подошел к одному из толпы, слушавшей этого эксцентричного проповедника и спросил: - Простите, как зову этого человека у трибуны. - Сергей Таборицкий…