Until the next time, — R / До следующего раза, Р

26 июля 1979 года Дж., Мы оба знаем, что я не отправлю это письмо. Отчасти потому, что я слишком боюсь разрушить твою идеальную жизнь и вызвать ещё большую ненависть к себе. Отчасти потому, что не хочу делиться ни с кем своими мыслями. Я не собираюсь изливать тебе душу и испытывать из-за этого неловкость. Поэтому, думаю, я просто спрячу моё послание подальше, где его никто не сможет найти и где мои переживания будут в безопасности. Честно говоря, я даже не знаю, что побудило меня написать тебе. Возможно, всё дело в том, что этот дом просто сводит меня с ума. Люди часто приходят сюда и уходят, обсуждая всякие жуткие вещи, связанные с войной. И не то чтобы мне становилось намного лучше в их отсутствие. Мне очень одиноко, и, кроме Кричера, здесь абсолютно не с кем поговорить. На самом деле, он не лучший компаньон для ведения серьёзных бесед. Не подумай, будто бы я говорю, что у него нет необходимых для этого качеств. Кричер — замечательный домовой эльф, но он не самый понимающий человек (да, я вижу в нём именно человека и нахожу крайне жестоким отрицать это, поскольку у эльфов тоже есть чувства, которые нужно уважать).  Полагаю, мне не следует жаловаться на встречи, которые проходят здесь, в доме. Для меня должно быть честью принимать всех союзников в поместье Блэков... но порой мне кажется, что это не так. Порой они говорят откровенно неправильные вещи. Я знаю, что и сам не идеален, но, если бы ты услышал хоть малую часть из того, что слышу я… О, я с лёгкостью могу представить отвращение на твоём лице. Иногда мне становится не по себе только от звуков их голосов. Может быть, именно поэтому я и решил написать письмо; а может быть, просто потому, что всё напоминает мне о тебе... Говоря это, я чувствую себя жалким и, возможно, выгляжу слишком навязчивым и слабым, но это правда. И, наверное, единственная причина, по которой я рассказываю обо всём, заключается в том, что я понимаю — я никогда не отправлю это письмо тебе. Ты никогда его не прочтёшь. А если каким-то чудом ты найдёшь не только его, но и все остальные, которые я решу написать после, то я уверен, что к тому времени всё равно буду уже мёртв. Не знаю, каким образом я умру, но чувствую, что это неизбежно.  Иногда я задаюсь вопросом, насколько бы всё было по-другому, если бы я никогда не принял чёрную метку и не слушал бы то, что они мне говорили. Возможно, будь я хоть немного похож на тебя, то Сириус относился бы ко мне лучше? Возможно, мы вместе с ним смогли бы покинуть дом Блэков навсегда. Но, опять же, этого никогда не произойдёт, поскольку... я другой и ты, в отличие от Сириуса, прекрасно это понимаешь. Всё, что мой брат пережил за эти годы... Он всегда пытался сопротивляться, пока я оставался идеальным и не задающим вопросов послушным мальчиком. Так что, признаюсь, отчасти это и моя вина. Я никогда не делал ничего, чтобы доказать Сириусу и всем остальным, что это не так. И, если быть до конца честным, какое-то время я и сам в это верил. Верил, что был идеальным ребёнком, что после получения метки стал бы образцовым сыном для родителей. Верил, что я обязан был выбрать сторону либо одного могущественного волшебника, либо другого. Я начинаю думать, что, возможно, было бы лучше, если бы я не придавал этому значения. Не выбирал бы ничью сторону, не следовал приказам помешанного на контроле мага, из-за которого я вынужден воевать с другими. Я должен был оставаться сам по себе. Не нужно было прислушиваться ни к одной из сторон, потому что все пытались промыть мне мозги, доказать, что именно они сражаются за правое дело. Если бы я избегал своих родителей, своего брата, своих друзей, тебя... Мне тошно думать, что всё могло бы быть по-другому. Сомнения, неоправданная верность, бессмысленные сражения, страдания — всего этого можно было бы избежать, если бы я смог внести одно крошечное изменение в свою жизнь.   Но меня также не покидает мысль, что, не будь этих событий, всё могло бы пойти неправильно. Даже если бы я не понял, что упускаю какую-то важную деталь, всё равно что-то пошло бы не так. Не выбери я сторону Лорда и не сражайся я за него в этой войне… означало бы это, что, возможно, я мог бы остаться с тобой? Но что, если бы события развивались по другому пути? Если бы я никогда не любил тебя и продолжал ненавидеть до глубины души? В этом случае у меня не было бы возможности увидеть трудности, с которыми сталкивались обе стороны, оценить приоритеты. Я бы искренне верил в превосходство Пожирателей смерти. На этом моменте я стараюсь остановиться и не развивать дальше в своей голове эту линию, потому что такие мысли становятся слишком навязчивыми, заставляют чувствовать себя слабым и уязвимым. Будь ты здесь, ты бы успокоил меня, сказал, что абсолютно нормально испытывать столько болезненных эмоций в такое тяжёлое время, когда вокруг разгорается война. Особенно учитывая, в какой семье я воспитывался. Ты бы по-доброму вздохнул, как всегда это делаешь, и сказал мне, что я имею право на сомнения и переживания и что ты всегда будешь рядом, чтобы выслушать меня. Но затем мы оказались по разные стороны. Поэтому ты не сможешь мне помочь. Значит, ты солгал. Поэтому я мучаюсь в одиночестве и чувство вины становится всё сильнее и сильнее. И я понимаю, что это не твоя вина. Понимаю. Я бы тоже не захотел быть рядом, если бы узнал, что ты одобряешь убийства невинных людей и что за одно из своих преступлений ты даже получил тёмную метку. При одной мысли об этом мне становится ещё хуже. Теперь я осознаю, кем всё это время являлся и что защищал. Меня тошнит от того, что какое-то время я вкладывал в чужие убеждения столько веры и сил, считая, что это спасёт меня и сделает мир лучше, но теперь понимаю, что, возможно, я ошибался.  Знаешь, меня недавно осенило — за последние два месяца я вдруг начал понимать, каким же сумасшествием является эта война. Жалкое зрелище: я не могу быть на стороне Дамблдора, как ты и твои друзья, но я также не могу позволить Тёмному Лорду победить. Вообще-то, я тут вспомнил один недавно прочитанный отрывок. И мне кажется, я знаю, что должен сделать, чтобы изменить ход событий в этой войне, не целуя задницу человеку, пытающемуся захватить весь мир. Думаю, нужно подробнее его изучить. Когда меня в следующий раз снова накроет приступ одиночества, я поднимусь в семейную библиотеку и найду книги, которые недавно просматривал. Я попытаюсь собрать воедино всю информацию, что смогу. Знаю, что там есть что-то важное, но у меня пока слишком мало данных, чтобы понять, что именно. Всё получится. У меня достаточно знаний для этого. Ведь я остался таким же, как ты и сказал два года назад, — молчаливым, как кошка, но умным, как слон. В то время это звучало так глупо, и, даже написав это сейчас, я всё еще чувствую себя по-дурацки. Но думаю, ты был прав, я разберусь с этим, обещаю.  Пожалуй, на сегодня уже хватит слов. Нужно заканчивать. Я понимаю, что пишу в никуда. Наверное, это выглядит жалко? Я почти физически ощущаю, как мои эмоции отгораживаются от разума, пока я пишу это письмо. Так что это всё, что я действительно могу сейчас сказать. До следующего раза, Р.

***

31 июля 1979 года Дж., Мы оба знаем, что я не отправлю это письмо. Точно так же, как и все предыдущие. Я не могу позволить себе вмешиваться в твою жизнь, потому что осознаю, ты сочтёшь меня лишь помехой на своём пути. Вот почему у меня есть эта шкатулка. Раньше я использовал её для хранения всяких мелочей, но, думаю, сейчас ей нашлось гораздо лучшее применение. Это красивая дубовая шкатулка с великолепным резным узором в виде сценок из древней легенды. Кажется, я говорил тебе о ней несколько лет назад. По бокам изображена история Льва — созвездия, к которому принадлежит моя звезда. Я почти уверен, что уже пересказывал эту историю, но я повторю её снова — просто потому, что мне так хочется и... маловероятно, что ты прочтёшь это. Тем более сегодня у меня нет лучшей темы для разговора…  Немейского льва хотела использовать Гера, чтобы избавиться от Геракла. Но сын Зевса убил его, и в память об этом подвиге льва поместили на небо. Я нахожусь в самом сердце созвездия. Как ты видишь, наверху вырезана только одна звезда — Cor Leonis, что в переводе означает «сердце льва», также известная как Regulus (теперь это кажется довольно глупым, учитывая, что мой брат оказался настоящим «львом» семьи). Если же ты посмотришь на нижнюю часть, то увидишь мои высеченные инициалы. Не то чтобы это было чем-то важным, но они там есть. Если ты читаешь эти строки, значит, ты уже видел эту шкатулку — настоящее произведение искусства с резным узором. Эта вещь прекрасна, не так ли? Такая изящная, выполненная с изумительным мастерством — она хранит все мои переживания, все слова, которые я хотел бы тебе сказать. Но теперь я уже никогда не смогу этого сделать. Никогда.   Ох, я написал не так много, а уже чувствую, что превращаюсь в полную размазню с этой своей вечной тоской и тошнотворной для всех остальных влюблённостью. Полагаю, в конце концов, хорошо, что ты никогда не получишь моё послание. Мне и так неловко, а если ты когда-нибудь прочтёшь это, думаю, что просто провалюсь под землю от такого унижения. Хотя, как я уже говорил, единственный возможный вариант, при котором у тебя появится доступ к этим письмам, — это если меня не станет, но я всё равно буду тебе небезразличен. По крайней мере, настолько, чтобы найти их и прочитать как некое напоминание обо мне. Так что ради моего и твоего блага я надеюсь, что ты никогда не увидишь эти послания.  Теперь перейдём к тому, что кажется мне важным.  Последние несколько дней я провёл в семейной библиотеке и нашёл кое-что довольно интересное. Я не знаю точно, что делать с информацией, которую я обнаружил, но намерен выяснить это как можно скорее. К сожалению, всегда есть риск, что кто-то может обнаружить эти письма, поэтому я не могу поделиться с тобой, что именно обнаружил и что планирую с этим делать дальше. Но будь уверен, если я когда-нибудь и решусь послать тебе письмо (в чём я сомневаюсь), то я расскажу тебе всё. Это обещание, которое я не смог сдержать раньше. Но с учётом всех происходящих сейчас событий, думаю, в этот раз у меня больше шансов сдержать слово. Я использую любую возможность, чтобы вернуть хотя бы немного твоего доверия. Видишь, как и написано выше, я отчаянно пытаюсь доказать свою ценность, какой бы незначительной она ни была.    Мне потребовалась минута, чтобы разобраться в себе и собраться с мыслями, и теперь я думаю, что смогу продолжить писать как нормальный человек, а не как влюблённая девочка-подросток. Посмотрим, на сколько меня хватит.   Эта часть очень важна. Вчера у нас в доме прошло собрание. Изначально оно должно было состояться в Малфой-мэноре, но у Нарциссы возникли некоторые сложности, поэтому место встречи было изменено. Пожиратели планировали нападение через неделю: они намеревались выследить некоторых из ваших людей и... как они выразились, «исключить их из уравнения». Знаешь, в тот момент я презирал себя. Жаль, что у меня так и не хватило смелости отправить тебе письмо с предупреждением. Я ненавижу себя, что не смог собраться и послать тебе сову, чтобы предостеречь, избавить от боли потери близких людей и, возможно, даже спасти тебя от смерти. Мне так тошно от того, что я не могу поделиться с тобой информацией и рассказать, что ждёт тебя впереди. Мне остаётся только молиться и просить, чтобы с тобой всё было в порядке. С тобой и моим братом. Сколько бы Сириус ни твердил, что я о нём совершенно не забочусь, я хочу, чтобы ты знал, что это неправда. Его смерть полностью разобьёт мне сердце. Точно так же, как и твоя. Каждый день я сижу у окна библиотеки со свечой и надеюсь, что ты останешься в живых. Даже если меня не будет рядом, чтобы увидеть это, я всё равно верю, что в этой войне и во всех последующих ты справишься и проживёшь счастливо ещё долгие годы, как того и заслуживаешь. Я надеюсь, что вы оба не погибнете и сможете насладиться жизнью по полной. Думаю, ты доживёшь до глубокой старости и спокойно умрёшь. Я надеюсь, что ты забудешь об этой войне, обо мне и у тебя будут десятилетия на создание новых воспоминаний. Уверен, что ещё не раз это повторю. Что ж, я очень стараюсь не быть сентиментальным, но, как видишь, у меня это плохо получается. Полагаю, это всё, что я могу сказать на данный момент. Но скоро будет новое письмо. Где-то через неделю я напишу либо о своём облегчении оттого, что вы оба живы, либо о своём горе утраты. В любом случае, мне очень жаль. Мне очень жаль, и я надеюсь, что где бы ты ни был, однажды ты простишь меня за то, что я уже сделал и, возможно, ещё сделаю в будущем. Je t'aime pour toujours. До следующего раза, Р.

***

9 августа 1979 года Джеймс, Мы оба знаем, что я не отправлю это письмо. Я опять стану слишком эмоциональным, и поэтому в итоге не будет смысла тебе его посылать. Последние три дня я постоянно проверял газеты, чтобы узнать, удалось ли установить личности тех, кто стал жертвой нападения. Я безуспешно изучал списки, просматривал каждую статью, которую мог найти, в поисках хоть какой-то информации о том, жив ты или нет. Ничего. Я не нашёл ни единого упоминания о тебе в списках погибших и раненых. Но я также не нашёл ничего, что свидетельствовало бы о том, что ты в порядке. Надеюсь, это означает, что в тот момент тебя не было поблизости и ты не попытался героически спасти всех, в результате чего погиб и сам. Ты должен признать, что это весьма в твоём духе. Я пытаюсь воспринимать это как хороший знак — о тебе ничего не говорится, так что, полагаю, ты был далеко от места нападения. Но я не могу не беспокоиться и не думать о том, что ты погиб, но тебя просто не нашли. Или тебя ранили, но эту информацию не посчитали важной для упоминания. А возможно, они обнаружили твоё тело, но решили, что твоя смерть была слишком ужасна и жестока для того, чтобы её афишировать. Знаю, что глупо так думать, но я просто в ужасе оттого, что ты мог погибнуть и вина за это лежит полностью на мне. Я пытаюсь убедить себя, что с тобой всё в порядке, но не могу.  Я видел список погибших, и в каком-то извращённом смысле это вернуло меня к реальности. Я не был близко знаком ни с кем из этих людей. Узнал лишь пару имён тех, с кем учился в Хогвартсе или пересекался на различных мероприятиях. Девушка из Хаффлпаффа, на год старше меня. Парень, чей отец написал несколько школьных учебников. У него ещё мать была маглой. Возле имени каждого убитого были сведения о чистоте крови — что чётко отражало отношение Пожирателей к таким, как они. Две полукровки, пять грязных маглорождённых — все мертвы. Двенадцать ранены. Странное чувство. На самом деле мне всегда было наплевать на них всех, но этот список напомнил о том, что на самом деле волновало приспешников Лорда. Это практически единственное, за что они борются. Неприятное ощущение. Убийц не поймают. Меня не было там, когда обсуждалось, кто будет участвовать в миссии, но я знаю, что они уже обо всём позаботились. При нынешних обстоятельствах никто не будет разбрасываться людьми и отправлять их в Азкабан: это лишь создаст дополнительные неудобства. Мне кажется неправильным считать наказание за многочисленные убийства «неудобством». Но, думаю, для Пожирателей смерти так оно и есть.  Я практически могу представить твою реакцию на это и точно знаю, что бы ты сказал. Ты был бы в ужасе, что я вообще это произнёс, что отлично понимаю их чувства, хотя сам не верю в их идеалы. И я бы ответил, что знаю, почему ты ненавидишь меня за то, что я говорю. И что осознаю: это делает меня похожим на одного из них. Но я клянусь, что тоже испытываю отвращение и что твоя ненависть к подобным убеждениям — это одна из тех вещей, которую я так сильно в тебе люблю. Ты бы скрестил руки на груди и покачал головой, но улыбнулся, хотя и попытался бы это скрыть. Ты бы улыбнулся, и я просто не смог бы оставаться безразличным и тоже улыбнулся бы тебе в ответ. И ты бы добавил, что тебе не нравится, когда я пытаюсь с помощью лести выкрутиться из ситуации, но всё равно бы продолжил смеяться, а после и вовсе забыл об этом разговоре. В этом и заключается проблема. Тебя всегда было легко заставить о чём-то забыть. Мне даже не требовалось прилагать для этого особых усилий. И это пугало меня. Пугает до сих пор. Боже, это даже жутко — в точности предсказывать, как ты отреагируешь в той или иной ситуации. Либо я провёл с тобой слишком много времени, либо я псих, который знает твой образ мыслей и действий даже лучше, чем ты сам. Может, оба предположения правдивы. Думаю, единственная причина, по которой я сегодня пишу тебе письмо, сидя в одиночестве у окна и пытаясь успеть закончить до того, как войдёт моя мать, — это отчаянная надежда, что ты всё ещё жив, и страх, что это может оказаться не так. И если тебя действительно уже нет, если ты действительно умер, то боюсь, что это моя вина. Что моё жалкое смущение и страх потревожить тебя, мой ужас при мысли, что ты только возненавидишь меня и будешь смеяться, если я попытаюсь связаться с тобой, помешали мне уберечь тебя от смерти. А если ты жив, если ты в безопасности, mon chéri, я всё равно сожалею, что рисковал твоей жизнью и был слишком глуп, чтобы подумать как следует. Я надеюсь, что, где бы ты ни был, тебе ничего не угрожает и ты счастлив без меня. До следующего раза, Р. 

***

  13 августа 1979 года Джеймс, Мы оба знаем, что я не отправлю это письмо. По идее, сегодняшний день для меня особенный. Но для тебя он больше не важен. Эта дата теперь не имеет для тебя особого значения. Скорее всего, для тебя это ещё один обычный день — так и должно быть. Не хочу, чтобы ты постоянно думал обо мне. Из этого не выйдет ничего хорошего, поверь. Так, ладно, пора заканчивать пустую болтовню и наконец-то сказать то, что изначально собирался.  Сегодня мой день рождения! Не то чтобы кому-то тут было до этого дело. Я и сам про него забыл, если честно. Я всё утро провёл в абсолютном неведении, пока час назад ко мне не подошёл Кричер и не поздравил меня. В тот момент я осознал, что, пожалуй, единственный человек, которому на меня не наплевать, — это даже не я сам, а мой домовой эльф. Не знаю, насколько я ему нравлюсь, но он хотя бы помнит о моём существовании. Единственный, кому не всё равно. Меня такие мелочи не особо заботят — переживать из-за дня рождения, когда за окном война в самом разгаре, как-то глупо, не считаешь? Но я совру, если скажу, что мне не было бы приятно получить хотя бы одно поздравление. Наивно полагать, что культу убийц есть хоть какое-то дело до такой ерунды, как дни рождения, но даже моя семья никак не отметила это событие… Было бы неплохо услышать от них что-то вроде: «О, Регулус, с днём рождения! Тебе уже восемнадцать, ты так быстро растёшь!» У нас вообще не принято шумно отмечать праздники — ни у меня, ни у Сириуса, ни у моих кузенов никогда не было настоящей вечеринки. Так уж заведено у Блэков. Как бы там ни было, сегодня первый такой случай, когда я не получил абсолютно ничего. Ни слова, ни открытки. Ничего.  Думаю, самым лучшим днём рождения было моё шестнадцатилетие. Помнишь? Конец учебного года, я тогда сказал тебе, что проведу всё лето дома с семьёй, что всё будет хорошо и тебе не стоит переживать за меня. Ты ответил, что приготовил мне подарок. Ответил, что помнишь про мой день рождения и решил, что было бы небезопасно для нас обоих, если бы ты вдруг решил объявиться на Гриммо одним прекрасным августовским днём. Совы тоже были плохой идеей, поэтому ты отдал мне свой подарок заранее. Сказал, что доверяешь открыть его строго тринадцатого августа. Доверял мне… Как же сильно всё изменилось с тех пор.    Кстати, я всё ещё храню его у себя — в глубине шкафа, чтобы никто не смог найти его и начать задавать ненужные вопросы. Я уже давно его не доставал, если честно. Первое время после того, что случилось в твой выпускной год — после нашей ссоры? разногласий? расставания? Мне кажется, это было так давно, хотя на самом деле прошло не так уж и много времени… Ладно, суть не в этом. Первое время я так часто и подолгу смотрел на твой подарок, что это просто начало сводить меня с ума. Я думал о том, сколько сил и заботы ты вложил в эту покупку, и мне казалось неправильным оставлять подарок себе. Поэтому я спрятал его вместе с твоей запиской. Я уже давно не перечитывал её, но до сих пор помню каждое слово — как же жалко это звучит, — написанное твоим ужасно неразборчивым почерком.  «Рег,  С днём рождения! Мне жаль тебе это говорить, но с этого момента ты официально старый! Надеюсь, ты дождался своего дня рождения и не открыл подарок раньше времени. Ты ведь не Сириус. Я люблю вас обоих, но ты гораздо терпеливее брата, поэтому я верю, что ты дождался!  Джеймс» Мерлин, я выгляжу каким-то сумасшедшим, пересказывая тебе это вот так — слово в слово. Хорошо, что ты никогда не прочтёшь этих писем.  Какая-то часть меня надеется, что ты забыл про мой день рождения: тогда тебе не придётся ломать голову, стоит присылать мне письмо или нет. Надеюсь, сегодняшний день для тебя ничем не отличается от остальных. Пожалуйста, не думай обо мне, не копайся в воспоминаниях: ничем хорошим это не кончится. Ты лишь снова разозлишься на меня, а это последнее, чего бы я хотел. Честное слово, если ты когда-либо снова будешь так же зол на меня, как в тот день в конце твоего выпускного года — хотя ты и утверждал, что просто беспокоился за меня, — я бы не хотел этого знать. Надеюсь, что ты уже забыл меня. Надеюсь, что тебе повезло больше и ты не застрял в бесконечной агонии из вины и утраченных воспоминаний. Я хотел бы, чтобы ты нашёл силы двигаться дальше и никогда не испытал такую же боль, которая ни на минуту не покидает меня. Ты такого совсем не заслуживаешь.  До следующего раза, Р. 

***

13 августа 1979 года Регулус Рег, С днем рождения! Восемнадцать! Как я уже говорил тебе несколько раз — ты теперь официально старый. Ты стал взрослым в прошлом году, так что теперь ты, считай, древний! (Даже не смей упоминать то, что я старше.) Забавный факт: если бы ты был маглом, то с сегодняшнего дня считался бы совершеннолетним. Я в курсе, что тебе на это наплевать, но я всё равно скажу, и ты ничего с этим не сможешь сделать!  Я понимаю, что моё письмо, скорее всего, будет для тебя неожиданностью и, возможно, неким неудобством, но… как я мог забыть, верно? Я лишь хотел сказать, что надеюсь, что ты хорошо проведёшь свой день рождения и… Так, я забыл, к чему это я всё…   А, точно! Ты наверняка по меньшей мере немного удивлён получить от меня письмо, но мне нужно сказать тебе кое-что важное (я знаю, что если не скажу прямо, то ты наверняка будешь изводить себя дурацкими мыслями). Я… не ненавижу тебя. Ладно? Я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы понимать — ты наверняка так считаешь. Особенно после того, что случилось… Так вот, это не так! Я не ненавижу тебя. Я знаю, что мы, скорее всего, никогда не сможем оставить тот случай позади и, возможно, даже никогда больше не увидимся. Но я не могу позволить тебе думать, что я испытываю к тебе хоть каплю ненависти. Веришь мне?  О, и прости, что в этот раз не приготовил тебе никакого подарка. Я подумал, что ты наверняка ничего не ожидаешь и я, не знаю, не хотел тебя обременять и ухудшать ситуацию? Мне показалось, это было бы ужасно неловко. Даже такая мелочь заставляет меня сомневаться во всех когда-либо принятых мною решениях, я стараюсь забыть обо всём, что между нами произошло, но это так выматывает. Я просто не хотел ставить тебя в ещё более неловкое положение — уверен, это письмо блестяще справится с поставленной задачей. Ты всегда обо всём переживаешь, что на самом деле ужасно мило, и из-за этого тебя очень легко смутить или опечалить. Надеюсь, мне удалось хоть как-то этого избежать.  В принципе, это всё, что я хотел сказать. Ты, наверняка — совершенно точно — не ответишь на это письмо. Тем не менее Римус, Лили и Марлс поддержали мою идею (твоему брату я говорить не стал, ты же его знаешь), и я решил сразу же написать тебе, пока не передумал. И да, не считай, что я требую какого-то ответа. Было бы здорово, если бы у тебя была возможность дать мне знать, что с тобой всё в порядке, но ты не обязан, правда. Я бы всё равно не знал, что с этим дальше делать. Я не буду больше писать тебе, если ты решишь не отвечать, обещаю. Не хочу, чтобы ты чувствовал себя виноватым из-за общения с врагом. Да, да, мне уже нужно было понять намёк, раз ты не написал ни разу с тех пор, как… ни разу за все каникулы — хотя, я помню, в апреле ты говорил, что теперь тебе можно спокойно присылать письма (рад, что твоя мать перестала быть такой невыносимой сукой). Следовало бы догадаться, что ты больше не хочешь иметь со мной ничего общего, но ты же меня знаешь. В любом случае, извини, если испортил тебе день рождения, Рег. Я больше не стану писать, если ты решишь проигнорировать эту мою попытку.  Я люблю тебя, Надеюсь, что с тобой всё хорошо.    Джеймс P. S. Я рассчитываю на то, что это письмо доставят вовремя, но ты же знаешь, насколько ненадёжными могут быть совы. Но помечтать-то я могу! 

***

14 августа 1979 года Джеймс,  Мы оба знаем, что я не отправлю это письмо. И хотя ты несколько раз упомянул, что будешь не против, если я отвечу, мы оба понимаем — этого не случится. Я слишком слабоволен для этого, слишком напуган. Я даже не понимаю, чего я боюсь. Но тем не менее мне очень страшно. Даже не знаю, радоваться мне или огорчаться, что ты до сих пор помнишь о моём дне рождения. Мне, наверное, стоит сказать за это спасибо. За заботу. За то, что тебе не всё равно. И да, ты прав, мне на самом деле кажется, что я уже сильно постарел. Кстати, спасибо, что дал знать, что не ненавидишь меня. Для меня это много значит, правда. Мне отрадно это слышать, хоть я и чувствую себя полным идиотом — я ведь потратил столько времени, думая об этом. Я ценю твою заботу и рвение убедить меня в обратном (что ещё раз показывает, насколько хорошо ты меня знаешь; я и правда иногда бываю слишком драматичен). У тебя даже получилось меня немного успокоить. О лучшем подарке я и мечтать не мог. Салазар, как же пафосно это звучит, больше никогда такого не скажу. На самом деле я был рад получить твоё письмо. Мне правда стало немного легче. Думаю, я перечитаю его ещё несколько раз, прежде чем положить в коробку к остальным моим не отправленным тебе письмам.  Не переживай из-за того, что ничего мне не купил в качестве подарка. Я не возражаю. И ты прав — это было бы весьма неловко. Ко всему прочему, не хочу, чтобы ты тратился на меня. Не после того, что случилось. Мне всегда было некомфортно принимать чьи-то подарки, а теперь это и вовсе будет ощущаться сродни преступлению, наказуемому дементором.  Как бы я хотел быть достаточно смелым, чтобы отправить тебе это письмо! Порой мне кажется, всё, чем я занимаюсь в последнее время, — мечтаю. Возможно, отправь я это письмо, ты бы мне снова ответил. Тогда у меня было бы больше шансов снова начать общаться с тобой, как прежде, читая такую свойственную тебе болтовню обо всём на свете. Тогда мы бы могли поддерживать связь и знать больше друг о друге. Ну, это в моём идеальном мире, конечно. Я понимаю, что в реальности подобного никогда не случится. Забавно, что у каждого из нас есть своя превосходная теория, как всё исправить. Поэтому я не отправлю тебе ни это письмо, ни все последующие. Они лишь причинят боль не только мне, но и тебе тоже. А я не уверен, что смогу это пережить. Точно не снова.  Мне греет душу то, что ты решился написать мне без какого-то давления с моей стороны, даже если тебя на то подтолкнули друзья. И знай — мне очень жаль, что я проигнорировал твоё послание. Я лучше промолчу сейчас, немного обидев тебя, чем отвечу и в конечном итоге заставлю тебя снова страдать. Я вечно всё порчу.    До следующего раза, Р. 

***

24 августа 1979 года  Джеймс,  Мы оба знаем, что я не отправлю это письмо. Уже больше недели прошло с того дня, когда ты прислал мне своё поздравление. Думаю, отвечать на него уже нет смысла. Пожалуйста — если ты каким-то образом читаешь это, — пойми моё решение. Я пытаюсь защитить тебя от ещё большей боли. Быть со мной очень опасно. Знаю, мне следовало сказать это ещё много лет назад, но уже как есть. Я не могу написать тебе, делая вид, будто ничего не произошло. Это лишь усугубит сложившуюся ситуацию. Чёрт, я даже исправить ничего не могу, не ранив тебя.  Ладно, я совсем не это хотел написать. Я хотел сказать, что, кажется, я кое-что придумал. Я изучил некоторые материалы по зацепке, о которой говорил тебе ранее, и, думаю, я наконец-то всё разгадал. Пока я не очень понимаю, что делать — мне совершенно точно нужно будет придумать какой-то чёткий план. Возможно, убедить Кричера помочь мне. Я знаю, что как только он узнает, что нужно будет сделать, то сразу же откажется. Сам он совершенно точно не пострадает (хотя его это особо и не заботит), но когда Кричер поймёт, что мне может повезти чуть меньше и я не выберусь оттуда целым и невредимым, то пойдёт на попятную. Но мне нужно взять с собой кого-то, а он единственный, кому я полностью доверяю. Кричер знает, что обязан делать всё, что ему велено, однако, если я окажусь в смертельной опасности, он может совершить глупость.  Как только я придумаю план, мне придётся найти способ, как честно рассказать обо всём и при этом не отпугнуть его. Мне правда будет нужен кто-то второй, но я не могу просто соврать ему. Кричер доверяет мне, Джеймс. И я не хочу, чтобы предательство и обман были последним, что я сделаю в жизни. Поступком, по которому он меня запомнит. Меня всё это так тяготит. Как бы я хотел отправить тебе это письмо, рассказать обо всём, попросить твоей помощи. Но я не могу — слишком большой риск. Я даже знаю, что бы ты сделал, будь сейчас здесь, со мной. Ты бы накрыл мою ладонь своей и сказал бы прекратить нервно щипать кожу. Попросил бы взглянуть на тебя, попросил бы послушать. Ты бы улыбнулся мне своей доброй улыбкой — так, как никто и никогда в жизни мне не улыбался. А потом ты бы озвучил какую-нибудь до ужаса глупую, но такую по-гриффиндорски благородную идею. Всё это время ты бы продолжал улыбаться. Зная, что меня не переубедить, ты бы настаивал пойти со мной. Ты бы уверял меня, что всё будет хорошо; был бы готов пострадать вместо меня. Я бы постарался отговорить тебя, но ты бы не послушал. Ты никогда меня не слушал. Ты бы давил и настаивал пойти со мной, и я бы в итоге просто сорвался. И мы бы начали ссориться, хотя ни один из нас в этом бы не признался (потому что, если бы мы приняли этот факт как данность, это бы действительно стало правдой). Мы бы просидели в тишине добрых минут семь, а потом ты бы вновь попытался меня убедить взять тебя с собой. Ты бы старался разговаривать мягко и спокойно в попытках скрыть собственное отчаяние и тревогу. Я бы, конечно же, наизусть знал все твои приёмы и попросту проигнорировал эту ложную сдержанность, в который раз отказав тебе. И на этом всё.  Я не уверен, что бы произошло потом. Одно из двух: оба слишком упрямые, чтобы уступить, мы бы либо так и остались сидеть в тишине, притворяясь, словно ничего не произошло; либо один из нас бы ушёл. Просто бы встал и ушёл, оставив другого наедине со всё ещё наполнявшими воздух горькими словами ссоры.  Поэтому я рад, что тебя со мной нет. Что ты оставил меня, когда узнал, чью сторону я выбрал; когда понял, что не можешь изменить правду. Так ты в безопасности. Я найду способ, как превратить мой будущий план в реальность и завершить задуманное. Я готов пройти через все трудности, зная, что это поможет спасти тебя. Зная, что у тебя будет больше шансов на счастливую жизнь, даже если ради этого мне придётся отдать свою. До следующего раза, Р. 

***

1 сентября 1979 года Джеймс, Мы оба знаем, что я не отправлю это письмо. Я никогда их не отправляю. Это письмо останется там же, где хранятся и все предыдущие, словно оно такое же неважное и несрочное. Но это не так. На этот раз то, что я собираюсь написать, очень важно. Возможно, это даже самое важное письмо, которое я когда-либо напишу тебе в своей жизни.  Я наконец-то во всём разобрался. У меня есть план. Я знаю, что и как должен сделать. Это и есть причина, по которой я сегодня не сел на поезд в Хогвартс. Я собирался; наверное, уже бы прибыл на место. Но передумал — мне очень нужно завершить кое-какое дело. Мне до смерти страшно, но я должен. Я рассказал обо всём Кричеру, и он согласился мне помочь, хотя я уверен: он так же, как и я, ужасно напуган. Я планирую завершить свой план в ближайшее время. Не хочу оттягивать это, потому что потом уже может быть слишком поздно.  Это письмо получилось намного короче всех предыдущих, но мне и рассказать-то особо не о чем. Когда появится подходящая возможность, я сделаю, что обязан. Надеюсь, хоть так я смогу внести свой вклад в эту уродливую войну.   До следующего раза, Р. 

***

Джеймс старался успокоить своё дыхание, пока складывал последнее письмо обратно в конверт. Он с нежностью провёл по своему имени на лицевой стороне, а затем положил письмо в стопку ко всем остальным неотправленным посланиям Регулуса. Джеймс открыл деревянную шкатулку и аккуратно убрал их на место; его попытки успокоиться с треском провалились и из груди вырвался всхлип. Он не плакал, но и сдерживать все накопившиеся внутри эмоции уже тоже больше не мог. Джеймс молча смотрел на письма ещё несколько минут — ему так хотелось заново вскрыть каждое из них и читать, читать, читать, пока все слова не сольются воедино. Так хотелось притвориться, что ничего не произошло. Что Регулус всё ещё здесь. Джеймс снова сделал глубокий вздох и потянулся в карман за последним из писем. На лицевой стороне конверта его имя было выведено тем же аккуратным почерком, которым были написаны и остальные, — возможно, чуть более дрожащим, чем обычно. Зная, что было внутри конверта, Джеймс прекрасно понимал почему. Он осторожно развернул лист пергамента, ужасно помятый, в отличие от других безупречно аккуратных и педантично сложенных писем в шкатулке. По их виду можно было многое сказать об авторе.  Последнее же письмо было скомкано по вине самого Джеймса: прочитав послание в ужасающей тишине, он инстинктивно сжал ладони и упал на колени, не в силах вынести эту боль. Он бы никогда сознательно не посмел испортить последнюю оставшуюся от любимого человека вещь, но в тот момент Джеймс себя не контролировал. Он помнил, как безмолвно лежал на полу, пока Римус и Лили пытались успокоить его. Помнил, как Сириус вырвал письмо из его рук. Помнил, как за минуту на лице друга промелькнул ураган эмоций: от любопытства и замешательства до шока, сменяющегося беспомощностью и, наконец, страхом. Джеймс помнил, как Сириус в ужасе прошептал: «Нет» — и бессильно осел на диван, роняя пергамент на пол и хватаясь руками за голову. Как почти сразу же друг подхватил письмо с пола — будто опасался, что, если упустить его из виду более чем на тридцать секунд, письмо исчезнет. Как Сириус закричал, когда Римус попытался забрать из его рук пергамент. Как Питер в недоумении спрашивал, что происходит. Как Лили говорила, что, чем бы оно ни было, всё будет хорошо. Джеймс помнил, как Римус, положив руку на плечо Сириуса, опасливо сел рядом и принялся расспрашивать, что случилось. Помнил, как всё вокруг смолкло, когда его лучший друг прошептал: «Почему он? Почему он должен был умереть? Почему я не могу вернуть своего брата?» После этого Джеймс сутки ни с кем не разговаривал. Он помнил, в каком стрессе находились все остальные, пытаясь хоть как-то успокоить его и Сириуса. Друг не был сломлен так, как Джеймс, но его сжирало чувство вины. Большую часть следующего дня он провёл в форме Бродяги, свернувшись калачиком на коленях Римуса. Сириусу не хотелось даже шевелиться, не то что превращаться обратно в человека, чтобы окружающие не могли увидеть его горе. Но бесконечную боль и сжигающую его душу вину не могли скрыть даже глаза собаки. Это выглядело жутко — друзья никогда в жизни не видели Сириуса таким.  Джеймс помнил, как Лили приносила ему поесть, но он тогда находился в слишком глубоком шоке, чтобы хоть как-то на это отреагировать. Он помнил, как на следующий день снова раз за разом перечитывал письмо. Помнил, как смог встать и спуститься, когда узнал о прибытии остальных друзей: они искренне хотели помочь ему пережить это. Джеймс ничего на это не ответил и лишь смотрел в пол, тем самым создавая крайне некомфортную обстановку в комнате. Он в полной тишине зашагал мимо них — Мэри, Алисы, Марлин, Римуса, Фрэнка, Питера, Доркас, всех них — и остановился перед Лили. Она попыталась утешительно улыбнуться ему, хотя Джеймс прекрасно помнил, как сильно она была напугана. Лили пыталась быть сильной ради него, но ей было очень сложно скрыть свою тревогу. Джеймс лишь указал ей на одну-единственную строчку из письма, и Лили, заботливо обхватив его лицо ладонями, утвердительно кивнула.  Так восьмого сентября 1979 года они и оказались в доме № 12 на площади Гриммо. Джеймс до сих пор помнил всё. И вряд ли наступит день, когда он сможет это забыть.  Джеймс, должно быть, потерял счёт времени: когда он вернулся в реальность, на письме были видны мокрые пятна от слёз, а на его плечо нежно опустилась чья-то рука. Он повернулся и увидел позади себя Лили. Она ободряюще улыбнулась и еле заметно кивнула в сторону шкатулки. Джеймс ещё раз провёл пальцами по буквам, а затем свернул письмо и вложил его обратно в конверт. Закрыв глаза, он поднёс конверт к губам и задержался так на мгновение. Джеймс взял шкатулку в руки и, глубоко вздохнув, уже собирался убрать прощальное письмо внутрь, но замешкался в самый последний момент. Он повернулся к Лили, которая всё так же успокаивающе улыбалась ему в ответ. Собравшись с духом, Джеймс отправил конверт со своим именем к остальным письмам Регулуса и защёлкнул застёжку шкатулки. По щекам Джеймса потекли слёзы; он трясущимися руками быстро смахнул их и перевернул шкатулку, чтобы рассмотреть её дно. Это было трудно сделать — от слёз перед глазами все то расплывалось, то снова фокусировалось, словно он беспрестанно снимал и надевал очки.  После примерно трёх минут тишины Лили заговорила первой. — Нам… нам, наверное, уже пора идти, — начала она. — Кричер сказал, что нам нельзя слишком долго тут задерживаться. Ну как «сказал», скорее недовольно проворчал. Думаю, его это подкосило так же сильно, как и вас с Сириусом. Просто… эм, скажи, когда будешь готов, ладно?   Джеймс молча кивнул.   — Мне, наверное, лучше… — вновь начала Лили; её голос был таким тёплым и мягким, будто колыбельная или какое-то успокаивающее заклинание.  — Нет, — покачал головой Джеймс, — останься со мной, пожалуйста.  Комната снова на какое-то мгновение погрузилась в удушающую тишину, но, прежде чем Джеймс опять ушёл бы в себя и начал плакать, Лили заговорила: — Ты правда любил его, не так ли? — Скорее утверждение, чем вопрос.  — Любил. Очень любил, Лилс. Так сильно, что иногда мне казалось, это было зависимостью. Я знал, что наша история не закончится ничем хорошим. Знал, но продолжал в это верить. В тот момент это ощущалось так прекрасно — даже идеально. Словно это было всем, что мне когда-либо было нужно в жизни. А потом я всё испортил. И теперь… — Джеймс не шевелился, просто неподвижно стоял, держа в руках шкатулку с письмами. Так крепко, словно в ней была заперта сама душа Регулуса.  — Ты всё ещё любишь его, Джеймс? Потому что я думаю, что любишь.  — Ты права. Какая-то часть меня всегда будет любить его.  Лили грустно улыбнулась. Она прекрасно понимала, что Джеймс имеет в виду, и очень хотела помочь ему хранить память о Регулусе как можно дольше.  Джеймс медленно провёл пальцами по вырезанным на дне шкатулки инициалам — «Р», потом «А», а за ней «Б». Он запоминал их форму, тактильно впитывал это ощущение, боясь что-то упустить. Словно забыть эти буквы означало забыть и самого Регулуса. Джеймс поставил шкатулку обратно на стол и отступил.  — Хочешь оставить их здесь? — нахмурилась Лили.  — Да. Я… От них будет больше вреда, чем пользы. Если они будут рядом со мной, это сведёт меня с ума. В любом случае, письмам место здесь, в его комнате. Спрятанные от посторонних глаз, как он и хотел. Они останутся тут хранить память о нём столько, сколько им суждено. Ты… ты вообще понимаешь, к чему я, или это всё глупости? Потому что вслух всё это звучит как полный… — Нет, Джеймс, я понимаю тебя, — прервала его Лили. — Готов?  Он кивнул, и они вместе направились на выход. Джеймс закрыл за собой дверь — так аккуратно и мягко, как только мог, — и развернулся к висящей на ней табличке.    — Прощай, Рег, — прошептал Джеймс, отступая.  Взявшись за руки, они спустились по лестнице и покинули здание. Слова последнего письма всё ещё звенели в его сознании. 

***

5 сентября 1979 года Мой дорогой Джеймс, Ладно, признаюсь, это письмо я всё-таки собираюсь тебе отправить. Я уже три раза начинал его писать, но каждый раз выходила какая-то бессмысленная ерунда. Надеюсь, в этот раз у меня получится.  Для начала я хотел бы сказать, что мне очень жаль. Мне жаль, что я причинил тебе боль в прошлом. И мне жаль, что тебе сейчас приходится читать это письмо. Я уже надеялся, что ты забыл меня, но это, очевидно, не так. Поэтому я подумал, что не написать тебе сейчас было бы самым жестоким поступком.  Джеймс, мне нужно, чтобы ты понял: если ты читаешь это — меня уже нет. Ты не сможешь меня найти, не сможешь спасти. Уже нет. Я дал Кричеру указания отправить тебе это письмо в случае моей смерти, и на этом всё. Я не могу позволить тебе закончить это дело за меня, понимаешь? Я не знаю, насколько смертельными окажутся последствия моего плана, но я не позволю тебе нести за это ответственность. Пожалуйста, оставь это. Это моё последнее желание.  Я не могу рассказать деталей своего плана, но постараюсь вкратце объяснить суть. Все знают, что Тёмный Лорд видит во мне верного союзника и искренне считает, что я бы никогда не перешёл на сторону Ордена. Так вот, я решил воспользоваться этим доверием. Действуя за его спиной, я кое-что обнаружил — секрет Волдеморта (не уверен, знает ли об этом Дамблдор, но я не хочу это проверять и ставить под удар весь свой план). Лорд явно не ожидает, что хоть кому-то станет об этом известно, поэтому будет лучше, если в курсе будем только я и Кричер. Я знаю, что делать, и, думаю, у меня всё получится. В результате это должно будет ослабить Волдеморта настолько, что его можно будет уничтожить навсегда. Это очень опасный план, и, боюсь, велика вероятность, что я погибну. Для тебя я, скорее всего, уже как сутки мёртв. Прости, что так получилось. Ты ничего не можешь с этим поделать. Прости.  Прежде чем покинуть дом, я сниму с комнаты все защитные чары ровно на неделю, если ты вдруг захочешь, так скажем, навестить меня или… прочитать остальные письма, которые я всё это время писал тебе, но так и не набрался смелости отправить. Я не против, меня всё равно уже нет в живых.    Пожалуйста, передай брату, что я горжусь им. Он, сам того не осознавая, помог мне дойти до этого момента в жизни.  И да, ещё кое-что для тебя. Я надеюсь, что у тебя будет прекрасная долгая жизнь, что ещё несколько десятков лет ты будешь освещать этот мир своим теплом. Живи полно, ярко и настолько долго, насколько это возможно. И, пожалуйста, будь счастлив. Ради меня.  Желаю тебе всего самого доброго в жизни, mon amour. Помни — даже через сто лет я всё так же сильно буду надеяться, что однажды мы с тобой снова встретимся.  Je t'aime pour toujours. В последний раз, Р.