Радикальный черный цвет

— Куро-сан? — тихонечко позвал я кошку, так чтобы ненароком не разбудить никого.       В темноте сверкнула рыжим цветом пара круглых глаз, и под фонарный столб выбежала кошечка, призывно виляя хвостиком и ожидая, когда я наконец спущусь. Дверь в комнату была закрыта, и в ручку упиралась спинка стула. Следовало обзавестись щеколдой, но стул кажется куда надежнее. Кивнув напоследок спальне, я застегнул кофту, вытерев о неё пальцы, так чтобы не скользили, вылез в окно, осторожно спрыгнув на этаж ниже, повиснув на подоконнике соседей. Паркур — путь самовыражения в каждом движении!       На улице стоял тёплый осенний вечер, хотя шла вторая половина октября, и надо было ожидать морозов. Но чего не было — того не было. Ещё не прилетели в Намимори холодные северные ветра, пригнав с собой свинцовые тучи. Зато какое было красивое небо! Насыщенно темно-синее со множеством мелких звездочек, которым не было конца и края. — Мяу, — напомнила о себе моя спутница, отвлекая от разглядывания убывающего месяца, а ведь на нём даже без бинокля сейчас можно было рассмотреть мелкие пятнышки — кратеры.       Куро подбежала к бетонному блоку, ограждающему парковку, и, оттолкнувшись от него, ловко взобралась на невысокий каменный заборчик. Милая, чёрная бродяжка так и не пошла ко мне, оставшись дворовой свободной кошкой. Я не настаивал. Сложно настаивать, когда на тебя обращен взгляд, несомненно, мудрого, прекрасного и свободолюбивого существа. Главное, что она появлялась тогда, когда мне очень этого хотелось, и выгуливала меня по Намимори, показывая мне что-то на её взгляд занимательное или красивое.       С моего первого в жизни прогула школы прошёл целый месяц. Даже как-то не верилось, что так много. Всё это время я старался и подтягивал себя во всём, по всем фронтам, так сказать. У меня не было какой-то определенной цели. Просто хотелось посмотреть, что выйдет, если я приложу больше усилий и буду постоянно проходить квесты, прокачивая себя до уровня, который уже не соответствовал средним показателям моей возрастной группы. На удивление, это никак не отразилось на внешности, при том, что силы хватало с лёгкостью поднять стиральную машину. Я, даже будучи взрослым человеком с неплохими физическими данными, не смог бы в одиночку провернуть такое. Так что худой мальчик-силач выглядел немного странно. Немного, потому что больше удивляла такая мощь, а не очевидное несоответствие внешности содержанию.       Не знаю, как назвать моё состояние после той странной истерики в классе, но всё стало как-то проще, чуть скучнее и плавнее. Можно ли назвать это депрессией? Маловероятно. Если только ослабленной версией этой болезни, так как плохо, постоянно устало или уныло я себя не чувствовал. Это была скорее рутина. Наконец-то я привык к своему новому положению и теперь просто двигался по течению, рассматривая проплывающий мимо меня мир. Пока что подобное не тяготило, что можно посчитать хорошим знаком.       Мой класс меня не сдал. Под напором удивительно мрачной Хару и пристыженной Наоми все, кто присутствовал в классе, молчали о том, что случилось, сказав учителям, что я заболел — живот неожиданно прихватило, и вернулся домой. Обувь кто-то сообразительный положил в мой шкафчик до того, как недремлющая уборщица решила осмотреть раздевалку на предмет грязи и потерянных вещей. Мои одноклассники хранили гробовое молчание, даже не поднимая эту тему между собой, чем поразили меня до глубины души. Не ожидал от них такой сплочённости и поддержки. В знак благодарности купил потом всем по пакетику с леденцами на заработанные деньги.       Жизнь шла своим чередом, хотя и происходили небольшие изменения. Утром я собирался в школу, прибегая туда чуть ли не первым, на переменах общался с Хару, иногда с потеплевшей ко мне Наоми, Рио или Исао. Других одноклассников я тоже не обходил стороной, помогая по мелочи и перекидываясь хотя бы по паре слов за день. После последнего звонка я убегал домой, убирался в комнатах, готовил отчиму обед и уходил выполнять квесты, за неимением каких-то клубных занятий, ибо записываться куда-то было уже поздновато, теперь только со следующего учебного года. Чаще всего на задания со мной ходила вездесущая Куро. Она словно стала моей тенью, без которой мне становилось не по себе.       Волшебный красный «цветок смерти» неожиданно смог выжить и дать корешки. Я посадил его в горшок и внимательно следил за здоровьем единственного растения в доме. Из меня тот ещё садовод был когда-то — всё вяло из-за моей невнимательности! — но в этот раз получилось иначе. Мне отчего-то стало интересно и важно следить за этим по-своему красивым и по-своему пугающим созданием, которое не издохло спустя неделю нашего соседства.       По вечерам я отдыхал или медленно учился чему-то новому, допоздна засиживаясь за книгами. Особенно часто в руках у меня оказывалась японская литература. Раньше я с трудом понимал всю её прелесть, да и сейчас не каждый раз прочитанное вызывало какой-то отклик, но всё-таки нашлись авторы, чьи работы показались интересными. В основном это были те, кто писал либо не только для японцев, либо не только про японцев. Как, например, Дзюнъитиро Танидзаки, который сравнивал европейскую и японскую цивилизации, чётко отмечая, что вызывает недоумение у иностранцев и почему.       Помимо классических произведений, домашняя библиотека пополнилась легкими дамскими романами. К сожалению, не «о большой и светлой любви». «Большую и светлую» мне пока не продают, а у системы отчего-то было стыдно просить такое. Так что поцелуи главных героев и неловкое держание за руку — всё, чем я мог насладиться, читая романтику.       На книгах у меня хорошо шёл японский, поэтому я купил себе учебник ещё и по китайскому и неспеша проходил и его, думая о том, как буду читать ещё и китайские труды. Это было бы чудесно, ибо уже на начальных этапах сравнение двух языков и двух культур вызывало восторг и некую гордость за собственные знания, которыми я иногда делился с Хару, рассказывая занимательные факты о китайцах.       За месяц я стал лучше и чувствовал, что мне теперь легче дышать. Мысли о прошлом больше не были в тягость, словно рана наконец-то затянулась и после неё остался светлый шрам, на который изредка смотришь с ностальгией и толикой непонимания. Следовало радоваться тому, что на сердце больше нет горькой печали, и я радовался. У меня нормальное молодое тело и хорошее здоровье, мозги кипят, а не чахнут. И впереди светлое будущее, и опыт прошлой жизни позволит не наступить на одни и те же грабли дважды. Мне улыбаются мои знакомые, хорошие приятели и моя единственная и неповторимая подруга.       Отношения с отчимом тоже сдвинулись с мёртвой точки — он начал давать мне деньги на еду. Хиросэ оценил мою честность и желание сделать общий быт хоть чуточку лучше — чище и вкуснее. Готовил я неплохо, хотя пришлось покупать поваренную книгу, чтобы понять, что и как готовят японцы. К европейской кухне отчим относился прохладнее, даже если и не отказывался от добавки. Я же так и остался малоежкой с диким расходом калорий. Эх, не быть мне пухленьким.       Ещё одним занимательным событием стал разговор с Хару на тему длины волос, который неожиданно закончился тем, что мы поспорили, у кого быстрее отрастут волосы хотя бы до лопаток. Система эта даже как квест засчитала, в награду пообещав набор юного парикмахера и соответствующий занятию навык. Да с таким помощником как система без работы не останусь. Безмерно радует, что могу стать кем хочу и перепробовать всё на свете. Прямо как в далеком детстве, когда мы с мамой выбирали кружки и по началу ходили на всё — от хоккея и до оригами. К сожалению, детство быстро закончилось, и, как это обычно бывает, перестало хватать времени на что-либо помимо учебы, а затем работы. И новая жизнь подарила шанс начать заниматься тем, чем я до этого не успел заняться. От таких перспектив немного вело голову и будоражило кровь так, что постоянно хотелось какой-то деятельности. Даже ночью, перед тем как накатит усталость и неимоверно захочется спать.       Сегодня Куро повела меня окольными путями в центр города, поближе к огням и людям. Мы ловко перепрыгивали с одного препятствия на другое, пока не начались высотки. Нет — не огромные сооружения наподобие здания Синдзюку Мицуи в Токио или Москвы-сити, но и не двухэтажные дома окраины или типовые пятиэтажки, в которых жили мы с Хиросэ. Можно назвать подобное одним из неочевидных плюсов провинции — возможность залезть на крышу соседнего дома, не привлекая внимания вахтеров, полиции, да и случайных прохожих.       Кошка оттолкнулась от мерно гудящего большого магазинного кондиционера и осторожно забралась по подоконникам мрачных окон к самой крыше. Её преодолеть было сложнее, но и здесь Куро извернулась и с небольшого разбега прыгнула на рекламный баннер гипермаркета, и тут же рванула вверх, прежде чем когти проехались бы по гладкой металлической поверхности и она бы упала с седьмого этажа прямо на асфальт. Экстремалка хренова! — Куро-сан, у меня чуть сердце не остановилось! — крикнул я ей, на что мне лишь горделиво фыркнули. Кошку не трогали мои переживания, и она терпеливо ждала, когда я поднимусь к ней.       Человеку и проще и сложнее передвигаться верхними путями. Гораздо легче залезть по пожарным лестницам и подтянуть себя через парапет, но в то же время как животное я не изогнусь за доли секунды ещё и в полете, да и прыгать на расстояние тяжеловато, пускай сил у меня и много.       Путь тот, что выбрала мой проводник, мне не особо подходил, но Куро было важно, чтобы я прошёлся именно так — в моих навыках лазанья по лестницам нисколько не сомневались. Тут как в машине — кто за рулём, тот и музыку заказывает. Если уж я иду за черной кошкой, то след в след иду за черной кошкой. И никакие скептические взгляды не помогут, не говоря уже о печальных вздохах, которые задавливали моя гордость и вера в то, что я всё смогу, если только захочу.       С седьмого этажа я не грохнулся, хотя не очень приятно было повиснуть на крыше, в которую впечатался со всего маху животом. Куро обеспокоенно вильнула хвостом, но была довольна, глядя на то, как я твердо стою на крыше, потирая место под ребрами.       На высоте даже такой небольшой дул сильный южный ветер. Мы решили устроить привал и насладиться видом Намимори с нового необычного ракурса. Кошка, казалось, хитро щурилась, у неё пушилась шерсть от резких порывов воздуха. Я же присел поближе к ней на самом краю здания, свесив ноги. Кеды забавно смотрелись на фоне города, как на какой-то атмосферной фотографии.       Под нами простиралась торговая улица с небольшими круглосуточными магазинами, выстроенными в ряд автоматами с напитками, за которыми следом шли мусорки для всех видов мусора, и высокими фонарными столбами, чьи провода в ночи со стороны крыши смотрелись как паутина какого-то, несомненно, огромного паука, который заполнил собой всю улицу. Людей посреди ночи было мало, а если кто и ходил в такое время, то либо забредал в магазин и выходил с белым целлофановым пакетиком уже через три минуты, либо кое-как передвигался вдоль стенки, находясь в подвыпившем состоянии.       Мы с Куро, как какие-то ленивые вершители судеб, наблюдали за мелкой возней людей с высоты птичьего полёта. Мне было интересно неторопливое кино, игра теней, короткие разговоры или вскользь брошенные фразы, к которым приходилось особо сильно прислушиваться. Мне казалось, что Куро-сан одобрительно водила хвостом, касаясь кончиком моей руки. Она была одновременно такой неприступной, ласковой и обаятельной. Иногда мне хотелось стать её котёнком, прям котёнком, а не забавным человеком, с которым она ходит-бродит и по мере сил учит уму разуму. — Куро-сан, домой хочу. Что? Не смотри на меня так. У меня нет тёплой шерсти, и я не умею поджимать под себя лапки-царапки. — Мя. — Как я научусь?       Со стороны наши разговоры можно было посчитать милыми и немного глупыми, думая, что я додумываю ответы Куро-сан. На самом деле это не так. У меня получалось правильно понимать мою спутницу благодаря навыку «Друг животных».

Друг животных — звери никогда не нападают на своих друзей, если только им не угрожает опасность или на них не нападают первыми. Вы способны найти общий язык с живностью.

      Я не трогаю собак и кошек, но при этом часто помогаю им и соседкам, которым надо найти собаку или подержать кошку, пока ей капают средство против клещей. Разного рода поддержка братьям нашим меньшем увенчалась несомненно сверхсилой, которая позволяла мне понимать их, а им понимать меня. Нет, мы не говорили на одном языке — вот это уже можно было назвать настоящим бредом. Когда-нибудь видели, с какой частотой дышат даже спящие домашние питомцы, которым не нужно каждую секунду быть начеку? Они физически не способны произнести что-то между столь частыми вдохами и выдохами. Разговаривал я с Куро-сан как-то иначе. Это были не мысли, скорее эмпатия — чтение чувств, с привкусом чего-то, что можно было с натяжкой назвать мыслями.       Куро не была глупой. Конечно, я знал это и до того, как получил навык, но всё же именно способность понимать животных помогла мне в полной мере оценить разумность моей знакомой. Многое она не понимала в людях и их странной жизни, но зато могла передать общий посыл того, кто, что, как и, может, даже зачем что-то делает. Если же кому-то из её друзей нужна была помощь, то она не называла точного адреса места, а просто подробно описывала, как туда попасть, рассказывая обо всём, что может представлять опасность или какую-то ценность. И по сравнению с другими зверьми разговоры с ней были самыми информативными. — Мур, — показала она мне, как медленно садится и подгибает под себя лапки, превращаясь в большой комочек шерсти с глазками.       Я попытался повторить движение, но у меня ничего не вышло. Мне прилетело лапкой. Так, слегка. Она не пыталась оцарапать, просто была недовольна тем, что ничего у меня не вышло. Знаю, да и она знает, что это не мой косяк и вины моей нет, но сомневаюсь, что Куро признала бы свой промах. Так устроены кошки. Думаю, что если бы нашлась на земле такая кошка, которая признала бы свою вину — меру, степень, глубину, — то ей бы прилетело от своих же за несоблюдение кошачьей субординации.       Куро проводила меня до дома и дождалась, пока я вынесу ей вкусного дорогого коровьего молока, которое я покупал специально для неё, не жалея денег и храня его не в холодильнике, а в своей комнате в шкафу. Возможно, что это единственная еда, которую я храню подальше от Хиросэ.       Лежа на кровати, я ещё долго не мог уснуть, вспоминая этот вечер, чёрное небо, пока ещё большую маму Луну в окружение звёздочек-малышек, синие дома с рыжими, похожими на медовые соты, пятнами света, тени людей, машин и животных, запах ветра, лёгкой осенней сырости, и пыли, и последнего тепла перед грядущими первыми морозами. Какая красивая тихая ночь…

***

— Шиничи-кун! Шиничи-кун, смотри! — Хару выставила прямо перед моим лицом какую-то яркую, чуть помятую листовку. — «Ежегодное школьное музыкальное выступление». «Участвовать может любой человек или группа от класса». Очень мило. Это так клуб музыкальный старается? Слышал, что их глава хочет обогнать спортивные клубы по количеству участников. Интересно, получится ли?.. Но что именно тебя заинтересовало? — Как что? Выступать на сцене это же так круто! И волнительно. Очень-очень волнительно. Все будут смотреть только на тебя. Как на настоящую звезду. — Так ты покрасоваться хочешь? — Ну… — она замялась, отводя в сторону глазки и прижав к груди заветный листочек. — Я хотела бы выступить в костюме айдола. Аой-сан. Она такая красивая в этом костюме. Помнишь, я показывала её постер с концерта? — У тебя есть костюм? — Да. Я сама его сшила. — Ого! Вот это ты даешь, Хару, — под моим восхищенным взглядом она счастливо заулыбалась, зажмурившись от удовольствия. — Правда всё-всё сшила? И те пушистые ботинки с зайцами? — Нет. К сожалению. Их пришлось заказать доставкой из Токио. Но это того стоило! — Не сомневаюсь. Это хотя бы одежда, а не декоративная фигурка — стоит себе на полке, пылится, — да, я не понимал, в чём радость покупать фигурки аниме персонажей, особенно неподвижные. Впрочем, и не осуждал, если человек покупал себе статуэтку. Эстетика в доме должна какая-то быть, пускай и столь своеобразная. Однако, не всем же любить вазы или картины? Наверное, я выгляжу старомодно на фоне японских детей, которые украшают свои комнаты милыми игрушками и плакатами, а не цветами в минималистичных горшках. — Я хочу выступить в этом костюме. Прямо как Аой-сан. — Это было бы чудесно, но только не надевай ободок. Он будет лишним. И два хвостика не делай, не настолько у тебя длинные волосы. Вообще голову не трогай. Тебе идёт то, что у тебя сейчас. — Но тогда это будет не настоящий косплей! — Хару-чан, что лучше — настоящий косплей или тот косплей, который будет на тебе красиво смотреться?       Хару серьезно задумалась, я же преспокойно вернулся к обеду, обдумывая идею участия в будущем мероприятии.       Выступать на сцене мне не хотелось. У меня не было боязни публики, я спокойно мог толкнуть речь, и даже если собьюсь, не стану нервничать. Нет. Просто в детстве я часто выступал перед толпой людей то в школе, то в танцевальном кружке, да даже в спорте, стоя на тумбочке перед стартом. Всё это было. Чего действительно не было, так это закулисного участия и помощи выступающим. Она меня на сей раз привлекала куда больше, так как хотелось посмотреть на концерт в японской школе из зала, и в то же время получить пропуск за сцену, который мне может дать Хару, если всё же решится спеть, в чём я не сомневаюсь — не так часто можно было где-то в Намимори походить в косплее. А ведь женщинам важно выгуливать платья. У Хару же этих костюмов выше крыши, так как родители не были против её увлечения.       Несколько дней в школе стояла суматоха. Не так часто происходило что-то настолько глобальное, как концерт, так что новость смаковали, обсуждая тех, кто точно будет выступать и с чем. Желающих испытать удачу и красиво спеть было на удивление много. Подозреваю, что половину из списка участников настропалили родители. У меня, между прочим, тоже спрашивали, приму ли я участие, на что получали вежливый отказ. — Но почему? — недоуменно спросила Наоми. — Я вот буду выступать. Буду петь «Среди цветов». — Чудесно. Думаю, у тебя хорошо получится. А вот я посижу в зале и поаплодирую тебе.       Примерно в таком духе я отвечал многим любопытствующим. При этом отчего-то мои отказы добавляли мне харизмы, которой и так уже выше крыше для среднестатистического человека. Видимо, всё дело в вежливости и уверенности. Иначе не знаю, в чём ещё.

***

      До концерта оставалось всего ничего, но учительница по пению, казалось, загорелась идеей подтянуть абсолютно всех до уровня хорошего выступления. Энтузиазм столь спокойной женщины как Мине-сенсей пугал, но тем, кто выступал, повезло с дополнительной практикой и тем, что учитель организовала занятия не просто в классе, а на сцене и с микрофоном. Многие дети в самом деле ни разу его не держали, а потому учились не биться зубами о железку, которая могла ещё противно взвизгнуть.       Мне тоже дали подержать в руках железку и сказать пару слов, после чего я уверенно заявил учительнице музыки, что петь не хочу, а хочу помогать с облагораживанием места проведения столь знакового мероприятия. Да-да, именно так со всей уверенностью и заявил. Мине-сан, как мне кажется, даже забыла ненадолго про то, чем мы тут занимались, и сразу же отправила меня прямиком к заместителю главы клуба пения Ханако Сасаки. Со слов этой милой тараторящей девочки выходило, что у них не хватает рук. Да, коллектив у хора немаленький, но, как показала практика, большинству хочется именно петь и прихорашиваться, а не бегать по всей школе и исполнять хотелки то учеников, то учителей, а то вообще администрации школы. Так что Сасаки-чан была рада любой посильной помощи.       Вечно мельтешащая и боящаяся куда-либо опоздать, словно кролик из Алисы в стране чудес, Сасаки была ответственной именно за помещение. — К гримерке меня не пускают после того, как я перепутала банки с лаком и освежителем воздуха. Это вышло совершенно случайно. Этикетки были так похожи, а Касуми всё говорила и говорила, что ей срочно нужно закрепить причёску или всё распадется. А я так перенервничала… Неловко получилось, в общем. Потом ещё был случай с порванной юбкой, а потом с разбитой пудреницей… Но ничего, Рэн-семпай сказала, что мне больше подходит работа по украшению залов и коридоров. Она говорит, что я везде всё успеваю. Но мне кажется, что я ничего не успеваю. Берусь за одно, потом за другое — и в итоге ничего не сделано. — Ну, ты же не одна работаешь, Сасаки-семпай? — Конечно! Одна бы я точно не справилась. У меня целая команда. Они скоро подойдут, и мы начнём вешать звезды, — Сасаки начала бегать от одного надувного шарика в виде звезды до другого, проверяя, всё ли в порядке.       Ребята в составе пяти человек ввалились в помещение дружной компанией, сбивая с пересчёта шариков нервничающего заместителя. На удивление, Сасаки начала считать заново, не обратив никакого внимания на вошедших. Я со стульчика помахал рукой семпаям из клуба. — Привет! Шиничи Сакурай. 3-С. Готов к труду и… В общем, труду. Прошу любить и жаловать.

+ 1 Харизма

— А ты забавный, — хихикнула, как подсказывала система, Юкико Накамура — девочка с высоким хвостиком в спортивной форме. Видимо, она сюда с физкультуры пришла. — Только принято говорить «позаботьтесь обо мне», а не «прошу любить и жаловать», — педантично отметил Сэн Такада, сбрасывая с плеча сумку и доставая оттуда мотки скотча, ленточек и лесок. — Да будет тебе, Сэн-чан. Вполне себе приветствие, — хмыкнул Акияма Такада, которому, похоже, не было знакомо понятие личного пространства, ибо плюхнулся он чуть ли не на мой стул, вальяжно закинув руку на плечо. — Дай угадаю, ты у нас провинившийся, и тебя Мине-сенсей отправила к нам в качестве наказания. — С чего ты так решил? — спросил я, убрав чужую руку. — Ну ты у нас как ни посмотри хорошенький, голос тоже ничего. Мог бы и выступить. Но раз ты здесь, тебя точно наказали. Признавайся, как Юки-чан, разбил окно? — Эй! Я случайно, — обиделась «спортивная» девочка, а Сасаки снова сбилась со счета и принялась уже в третий раз бормотать, пересчитывая шарики. — Она так всем говорит, — шепнул мне на ухо Акияма. — Но как можно было так пнуть мяч, что он с нашего двора влетел в окно мужской раздевалки. Странно, да? — Я, между прочим, всё слышу. Да чего здесь странного? Мячик отлетел от этой дурацкой колонны. Не было бы её — пролетел мимо, а так вот отскочил и прямо в окно. И вообще — кто бы говорил о странностях. Что ты там лепетал учителям? Что ты у нас бабушку через дорогу переводил. И поэтому пришёл только в конце дня, чтобы с ребятами в футбол погонять. Такой благородный придурок, я прямо не могу. — Да-да, ещё не забудь сказать, что аккуратный. У меня хотя бы никто не пострадал, и школе не пришлось возмещать убытки. — Прекратите оба, — осадил эту парочку ранее молчавший парень. Эйдзи Тиба выглядел, как смурной медведь, и на фоне остальных ребят казался старше, хотя, судя по данным, всем, кроме Сэна, было по 12 лет, и они находились в выпускном классе младшей школы. В следующем году здесь я эту компашку не увижу. — Приятно познакомиться, Сакурай-кун. Не слушай этих двоих. Мине-сан отсылает к нам не только тех, кто «отличился». Я, например, сильный, и моя помощь лучше всего пригодится здесь, а не в гримерке, где и так народу много. — Да я и не думал ничего такого. По правде сказать, я ни разу не участвовал в оформлении помещений, и это мне показалось интереснее, чем выступление на сцене. — Серьезно? — спросили хором Сэн и Акияма. — Шестьдесят два! — неожиданно нервно выкрикнула Сасаки. — Тридцать один белый, тридцать один — синий. Я закончила. Теперь можно заняться делом. О, ребята, вы уже тут! Это хорошо. У нас новенький — Шиничи Сакурай. Он третьегодка, ваш кохай. Шиничи-кун, а это остальные ребята…       Заместитель начала представлять мне ребят, которые мне уже были заочно знакомы. На странность же Сасаки не обратили никакого внимания. Подозреваю, что это что-то привычное, хотя меня немного напрягало её выпадение из реальности на неопределенный срок и какая-то общая нервозность. Не хватало, чтобы она начала пить галлонами кофе и говорить: «Какой стресс!». Боюсь, никто не поймет, начни я называть своего семпая и временного начальника Твиком.       Но за работой странности Сасаки пропадали. Да и от прораба в ней оставалось мало — командовал в основном Эйдзи, а заместитель бегала туда-сюда с целью принеси-подай. И всех такой расклад устраивал. Очевидно было, что маленький коллектив уже давно сформировался, но я не чувствовал себя лишним: ребята делились со мной тем, кто они такие и как здесь оказались, и даже не пытались задавить авторитетом. Так я узнал, что Сэн отвратительно поёт, но хочет помогать клубу всем, чем может. Юкико и Акияма на самом деле часто влипают в какие-нибудь ситуации, и их отправляют сюда на отработку с целью перевоспитания. Пока выходит не очень, но по заверениям бесцеремонного парня, они в этом полугодии налажали всего лишь три раза, что можно считать рекордом. Эйдзи-сан, показавшийся мне крупным и неповоротливым мишкой, в самом деле был именно таким. Ему, неразговорчивому и немного медлительному, совершенно не подходили здешние спортивные клубы, так что он вступил в хор, надеясь пригодиться тут. И в клубе он занимается тяжелой работой, вот уже второй год помогая мелкой и юркой Сасаки, за которой он присматривал, как за младшей сестрой. Сасаки же была чем-то вроде талисмана команды.       О себе я тоже немного рассказал, хотя чувствовал, что это было необязательно. Ребята и так тепло приняли меня и напоследок пригласили в кафе, куда пойдут после всей нервотрепки с концертом, которая заканчивается большой уборкой, что и является главным наказанием для детей. Ибо кто в здравом уме после мероприятия будет убирать огромный актовый зал в компании из пяти человек. Понятно, почему Мине-сан так в меня вцепилась, а Акияма посчитал меня дураком, о чём конечно же сказал вслух, на что получил по голове шариком от Юкико. — Мы хорошо поработали, — закивала часто-часто Сасаки после того, как на сцене были закреплены звезды и светло-голубые занавески, а над потолком висела массивная конструкция из скрепленных шариков. — Теперь надо отчитаться перед Рэн-семпай, а ещё сказать учителям и Мине-сан. И сдать отчёт в письменном виде. И отнести инструменты в кладовку и сказать уборщицам, чтобы не убирались в ближайшее время. Или наоборот. Ох, ками-сама, как проблемно! — А-н нет, всё-таки не Твик. Но, неожиданно, Шикамару, неожиданно.       На мою непонятную странность отреагировал разве что Акияма-бабка-подслушка, который радостно закивал и одобрительно заявил: «Наш человек!».

***

      Через неделю все классы собрали в большом актовом зале. Выступающие детишки в цветастых, красивых костюмах от нетерпения подпрыгивали на своих местах в первых рядах. Я же сидел рядом с Исао и Рио, обсуждая, кто что споёт и как кто выглядит, в кого оделся. Хару не единственная косплеила кого-то из айдолов. Многим ребятам захотелось покрасоваться в костюмах своих любимых персонажей. Какой-то парень из параллели и вовсе отличился, напялив на себя что-то уж очень громоздкое, вроде длиннющего японского дракона. Особенно забавно было смотреть на длинный хвост, что занял ещё два сиденья. А кто-то был если и не в костюмах и красивых платьях, то в традиционных кимоно. На задних рядах расположилась группа поддержки в виде родителей, которые смогли отпроситься с работы. У кого-то были даже дорогущие камеры и фотоаппараты.       От нашего класса выступали четверо парней и семь девчонок. Дуэтом пели только брат и сестра — Рику и Азэми.       Хару всё-таки прислушалась к моему совету и не стала надевать странный ободок, который многие принимали за ободок горничной. Не знаю, чем это чудо в рюшах и ленточках было похоже на атрибут прислуги, ибо я себе горничных только в платках на голове представлял. Правда, подруга решила, что добру пропадать не стоит, и напялила эту штуковину на меня. Ещё и куцые хвостики из отросших волос заплела. На меня многие мои знакомые странно посматривали, хихикая, но ничего в открытую не говорили. Мне мой головной убор погоды не делал, и я наслаждался, как и все, праздником.       Наоми в воздушном нежно-розовом платье выступила просто отлично! У неё красивый голос, и ей бы стоило над ним поработать, чтобы он не утратил своей певучести. Может быть, это если и не станет её карьерой, то неплохим хобби. Наверное, также думала донельзя довольная Мине-сенсей, оказавшаяся куратором школьного хора. — О, — пихнул меня в бок Исао. — Сейчас будет Хару выступать.       Наряд у Хару был интересный. Не знаю, как взрослая женщина вроде Аой в таком выступала, но яркий жёлтый короткий комбинезон с кучей наклеек, цепочек и прочих мелочей смотрелся неплохо на ребёнке. Ещё и гольфы в стиле Пеппы длинный чулок с пушистыми ботинками-зайчиками. Прям конфетка с яркой оберткой! Ободок точно был лишним, и Хару совершенно очаровательно смотрелась со своим чуть растрепанным каре. — Это… Я сейчас спою песню. Она называется «Желание»! — микрофон противно пискнул, из-за чего Хару вздрогнула. Из динамиков послышалась громкая заводная музыка.       Песня, которую она при мне успела сто раз отрепетировать, как и милые «айдоловские» движения, были благополучно забыты. Хару больше не пела, а скорее громко и чётко говорила, потихоньку отступая назад, подальше от людей и поближе к закулисам. В какой-то момент она запнулась и с ужасом посмотрела на зал, полный народа. Музыка всё не умолкала, некоторые ребята начали перешептываться и коситься на учителей, но никто ничего не делал и просто ждал. Чего-то. Видимо, у моря погоды.       Я встал со своего места и запел: — Когда песня любви будет заполнять улицы! Люди станут стремиться быть ближе друг к другу!       Исао и Рио непонимающе смотрели на хлопающего в такт мелодии меня, на которого сейчас пялился наверное весь молчаливый зал. Плевать! И Аой плевать! И тебе должно быть плевать, Хару! Главное, чтобы смотрели на меня, а пела — ты!       Кое-как со своего неблизкого места жестом показал «пой со мной».       Мне странно улыбнулись со сцены и подошли поближе. Теперь она видела только меня, который хлопал ей, качая головой и переступая с ноги на ногу.       Хару снова неуверенно запела, стараясь не смотреть в глаза тем, кто сидел ближе всего к ней, и сосредоточилась только на мне: — Я непременно хочу, чтобы ты попала в водоворот этого чуда! Я обязательно найду тебя там! — Это уж точно! Уху! Давай, Хару!       Совершенно дурацкая и отвратительно счастливая улыбка не покидала моего лица, несмотря на недоуменные, а где-то неодобрительные голоса. Ничего личного, господа, но в данной момент идите в пень, сочувствовать могу лишь тому, кто сидит прямо за мной и не видит моей самой лучшей в мире подруги, которая сейчас всех уделает.       Рядом тоже начали хлопать. Весь наш класс стал то подпевать на куплетах, то просто недружным строем кричать что-нибудь вдохновляюще-подбадривающее. — Жги, Хару! — Ты самая крутая, Хару! — Хару! Хару! — Ты лучшая! Мне нравится твой костюм!       Музыка потихоньку начала затухать. — Я обязательно найду тебя там! Моя любовь поможет мне! — пропела последнюю фразу измотанная, но безумно радостная Хару, которой хватило сил и поклониться на прощание и всё-таки крутануться на носочках, продемонстрировав всем знающим косплей, который она сшила почти сама. — Ура! Хару! Ура! — наши хлопали в ладоши, пока Хару со смешками убирала налипшие на лицо волосы и стирала слезы с блестящих карих глаз. А вот наша классная руководительница ревела навзрыд, говоря, какие мы все хорошие и как она нас всех любит. Ну прям как моя на выпускном — ни дать, ни взять. — Спасибо! — налетела на меня сбежавшая со сцены наша маленькая звёздочка. — Спасибо-спасибо-спасибо! — А нам? — обиженно спросил кто-то из наших под дружный смех. — И вам всем спасибо! Я так… счастлива!

***

      Хару, наверное, никогда не сможет передать, что на самом деле испытала. Словно за пять минут она съела целое торнадо из чувств: ей было так страшно и стыдно, и хотелось плакать. Сбежать на край мира, чтобы её больше никто и никогда не видел. А потом Шиничи начал петь.       Признаться, в тот момент… она подумала, что он… ужасно поёт. Ещё хуже, чем она. Эта песня просто не подходила мальчишке. Её ведь пела так хорошо Аой. Но даже так Шиничи старался попасть в ноты и пел так громко, что потом, когда она села рядом с ним, после выступления он немного кашлял и говорил с хрипотцой, словно заболел.       Но когда он запел… совершенно не его песню… Хару почувствовала, будто бы упала на кровать. Стало совершенно ничего не важно. На неё не смотрели, смотрели на него. И она, как и всё, стала зрителем. Одной из многих, а не «той девочкой, которая облажалась на сцене». Наконец-то можно было бросить этот дурацкий микрофон так, что у всех заложило уши, и сбежать с этой ужасной сцены! И Хару бы так поступила, не начни Шиничи общаться с ней жестами на глазах у всей толпы. Причём это было так нелепо, ещё и в этом глупом чепчике, который она на него в шутку надела… Такое нельзя было не заметить.       Этот гад словно насмехался над ней. Он ужасно пел песню Аой, у него на голове был нелепый косплей Аой, так ещё и из зала заставлял её снова петь, будто не понимал, какой сейчас произошёл ужас. Но нет, Шиничи явно не понимал и продолжал вести себя, как придурок, показывающий, как ей надо петь. Ей! Это, между прочим, её песня! Она её исполняет. И Хару запела, показывая, как на самом деле надо, а не то, что выходило у него! И вообще, неужели так было сложно запомнить слова?! Это же хит! И она его при нём пела.       А потом почему-то ей начали подпевать и аплодировать другие. И Хару не заикалась, глядя на ребят. Она словно стояла не на сцене, а посреди класса на перемене и что-то красиво говорила, что нравилось абсолютно всем. И Шиничи…       Только когда всё закончилось и музыка больше не играла, Хару поняла, что он на самом деле сделал. Она кланялась и кланялась, стараясь прогнать дурацкие слезы, которые всё равно наплывали на глаза. Ведь она смогла. Она допела, хотя думала… много чего думала.       Мутный взгляд опустился на толпу родителей, и Хару увидела в конце зала ка-сан. Мама с восторгом смотрела на неё, что-то говорила, махала рукой и трясла отца, который показывал всем другим взрослым её. С неожиданно откуда-то взявшемся озорством Хару покружилась в своем костюме под одобрительные кивки родителей, которые начали что-то воодушевленно рассказывать другим тетям и дядям. От любопытных взглядов она спряталась среди своих одноклассников и, не сдержав чувств, напрыгнула на своего лучшего друга. — Я так… счастлива.       Да. Она четко поняла две вещи. Во-первых, что сейчас безумно счастлива и в то же время хочет где-нибудь лечь, желательно на мягком, прохладном диванчике, а во-вторых, она точно никогда не будет становиться певицей. Иначе на каждое выступление будет приходить Шиничи, а он такой дурак, что ещё и всех одноклассников притащит. А Хару такого не надо… ей нужен был только он. Её лучший друг на всём белом свете, который готов петь вместе с ней, даже если никто больше не поёт! — Это было чудесно, доченька! — с такими словами налетела на неё в школьном коридоре мама. — Мы с папой так тобой гордимся!       Папа только кивал, чуть ли не плача от гордости, прижимая к груди драгоценную камеру. — Спасибо! Но это всё — Ши-чан, — сказала Хару, показав пальчиком на толпу мальчишек, которые собрались у входа в класс и что-то с весельем обсуждали. — Ши-чан? — спросила мама, а Хару от её слов и насмешливого тона смутилась, осознав, как она назвала друга. А потом задумалась. Она в самом деле без понятия, как её очень странный друг может отреагировать на такое сокращение. От него в самом деле можно ожидать чего угодно. — Что за Ши-чан?! — посуровел папа и горящим гневным взглядом обвёл толпу. — Пап, не кричи, — ей пришлось шикнуть на него и взять за пиджак, чтобы ото-сан никуда не убежал. — Это Шиничи. Я про него тебе рассказывала. Он мне тогда помог… с бенто. И он мой друг! — Фух! — выдохнул папа, вспомнив разговор с дочерью после школы. — А который из них? — Ну, пап! Тот, что с хвостиками и в ободке. — Фух! — ещё громче выдохнул папа. — Слава ками, а я уж было подумал!.. — что он там подумал, Хару так и не узнала, потому что мама ударила папу в бок и он закашлялся, сгибаясь пополам. — У Хару прекрасный друг, да, дорогой? — Д-да, дорогая, — мама хоть и ласково улыбалась, выглядела очень грозно, так что даже ничего не понимающей Хару захотелось убежать.       Но через пять минут она забыла об этом странном разговоре, потому что мама с папой решили после школы поехать в парк аттракционов! Это самый лучший день!