Птенчик

Глава восьмая Исповедь 25 октября 1977 год Риккардо нервничал. Он подходил к двери, хватался за ручку, передумывал и возвращался к журнальному столику; пялился на обгрызенную ротвейлером обивку дивана, выглядывал в окно, наблюдал, как Далия, сидящая на лестнице, ковыряет пальцем ступеньку, и снова подходил к двери. Риккардо повторял маршрут раз за разом, не решаясь выйти к ней на улицу. На фабрике бунтовали рабочие, и отец появлялся дома к полуночи, спал несколько часов и уезжал обратно, а мать перенесла встречу с подругами на вечер: обычная игра в покер им надоела и они устроили турнир, и дневное освещение не вписывалось в придуманный ими антураж. «А как же я?» — спросил Риккардо. Он стоял в гостиной и ощущал себя в ней незнакомцем, переминался с ноги на ногу, словно заглянул в гости к однокласснику и ждал, когда тот спустится вниз. Это был первый вторник, обеденные часы которого Риккардо проводил дома, а не у Далии или, как на летних каникулах, у Карлы, и странные, неизвестные чувства падали ему на плечи каплями воды из пульверизатора экономки, кружившей между цветочными горшками. «Ты побудешь с той девочкой», — ответила Альба. Не только гостиная, но и мать казалась чужой. Высокая статная женщина, — она улыбнётся мальчишке, который вот-вот сбежит по ступенькам, потреплет его по волосам и предупредит, что на ужин будет запечённая рыба. Он сморщится. Она засмеётся, поцелует его в нос, а он, вытираясь рукавом, проворчит «ну, мама», схватит Риккардо за руку и выбежит во двор. «А если девочка не хочет тратить на меня свой свободный вечер?». Стены гостиной поплыли перед глазами Риккардо, приобретая знакомые черты. «Девочке за это платят». Иллюзия развеялась. Теперь обстановка гостиной совпадала с той, из которой Риккардо выходил утром, а мать — высокая статная женщина — не отличалась от матери, пожелавшей ему перед школой «хорошего дня». Риккардо развалился на диване в доме Молли, положив руки под голову. С Далией договаривалась мать. И хотя Далия встретила его приветливо, улыбалась, но улыбка её была не то вымученной, не то грустной, и Риккардо понимал, что мать либо просто вынудила Далию согласиться, либо, если Далия возражала, ещё нагрубила. Одно Риккардо знал наверняка: мать сказала ей то же, что ему — «девочке за это платят». Весь вечер Далия слонялась по дому тенью. Её болтовня, которая раздражала Риккардо в первые встречи, стала бы отличным поводом для взаимных шуток, но Далия молчала и бросала короткие «да-нет» на его вопросы. Риккардо искал точку соприкосновения, любую — от размеров земного шара до едва заметной бусинки, катышка на одежде, — но Далия бродила по гостиной, цепляла с тарелки фрукты, чистила их, предлагала Риккардо, а, когда он брал почищенный апельсин или банан, ускользала на кухню, чтобы через минуту вернуться для борьбы с очередной кожурой. Она ходила по кругу, словно несмышлёная заведённая кукла, пока в ней, как в игрушке, не сломался механизм, и она не вышла на улицу, прихватив с собой одеяло. Риккардо лежал на продавленном диване, не шевелясь: при малейшем движении диван трещал и подобно хищнику накидывался на жертву, сжимая её в пахнущих мокрой псиной лапах. Риккардо ухмыльнулся, вспомнив, как Далия плюхнулась на диван, который почти сложился пополам, превратив её в начинку для своего сэндвича. Она выбиралась из него с громким смехом, и Риккардо тоже смеялся, но тихо, чтобы Далия не слышала, и прикрывал рот раскрытой тетрадкой по математике. Тогда он не хотел сближаться и пресекал попытки Далии к общению. Он помнил, что трёп о погоде, о школе, о ползающих за окном жуках рано или поздно разрастается сначала до непринуждённого общения — «о, расскажи мне, как твои дела?», а затем до тесного. Трёп множится, разбухает до дружбы, но, в конечном счёте, взрывается, и его грязные ошмётки — сплетни, оскорбления, или чистые — неловкость, игнорирование, ты понесёшь дальше, и если не спрячешься, не закроешься, то придёт день, когда твоя жизнь будет состоять лишь из ошмётков закончившейся дружбы. Так было с Чаком. Их детский трёп размножился, разбух и три года назад взорвался, и Риккардо получил от Чака и его приятелей неподъёмный мешок грязных ошмётков, который таскал на себе, и как Квазимодо простил Создателю свой горб, так и Риккардо смирился со своей ношей, но зарёкся больше не открывать людям душу. Он находил утешение в книгах и пропадал в вымышленных историях часами: гасил страницами жаждущий человеческого тепла огонёк в сердце, но с прошлой недели огонёк разгорался сильнее и литература от него не спасала. Риккардо потянуло к Далии после «драйв-ина», когда он поверил, что провёл вечер не с навязчивой девчонкой, чьё внимание было лживым и зависело от количества долларов, которые ей заплатит его мать, а с человеком, способным на истинные отношения. Неравнодушие Далии побуждало Риккардо к искренности. <Сейчас или никогда> Под стон захлопнувшегося дивана он вскочил на ноги и вылетел на улицу. Далия сидела, закутавшись в одеяло, и Риккардо подумал, что если бы «шуршащие штаны» из соседнего дома выглянули в окно, то приняли бы её за сытно покушавшее привидение. — Привет, — Риккардо сел рядом с ней, — замёрзла? — Нет, — её голос сухой. Безжизненный. — Я хочу признаться тебе кое в чём. — Я слушаю. Порывистый ветер забавлялся с почтовыми ящиками: тряс их, дёргал дверцы, из старых и хлипких утаскивал письма, забрасывал в чужие дворы или гонял по Восьмой улице, и Риккардо, касаясь губами холодных пальцев, мечтал, чтобы ветер подхватил его слова и унёс далеко-далеко, к морю, в которое сцедит с них боль. — У меня есть старший брат, — ветер затих, прислушиваясь к Риккардо. — Три года назад он убил человека. Далия кивнула. — Его зовут Моранди. Я знаю, — Риккардо посмотрел на неё. — Твоя мама рассказала, когда нанимала меня на работу. Он ухмыльнулся. — Ты первая, кому она сказала. Предыдущие сиделки узнавали от соседей. Ветер завыл, своровал газету из почтового ящика Молли и погнал её на Олм стрит. — Скучаешь по нему? — Очень, — Риккардо стиснул кулаки. Костяшки пальцев побелели. — Его определили в психиатрическую лечебницу нашего города. — Ты навещаешь его? — Нельзя. Запрещено. Я даже не успел с ним попрощаться. Меня сбил автомобиль, я лежал в больнице, когда это произошло, когда он…, — Риккардо замолчал. Чем длиннее были фразы, тем больнее было их произносить: невидимая когтистая лапа царапала горло. Риккардо перешёл на шёпот. — Ты не представляешь, как я хочу увидеть его, поговорить с ним. Моранди был моим единственным близким человеком. — Он убил того водителя? — Нет, — Риккардо опустил голову. Ногти впивались в ладони до кровавых отметин. — Он убил стоматолога, отказавшего ему в практике. Он вырезал ему кадык, когда врач был ещё жив и…чёрт! — прошептал Риккардо. Ужасающие картины всплывали перед его глазами одна за другой. Далия взяла его за руку. — Не надо. Не думай об этом. — Как я могу об этом не думать? Ты знаешь, что я хожу на приёмы к психиатру? На секунду Далия отпустила его руку, но тут же взялась за неё снова. Крепче прежнего. — Нет. — Теперь ты знаешь. Я хожу на приёмы к психиатру, чтобы не тронуться умом. — Предыдущие девушки увольнялись, потому что боялись тебя? — Далия пододвинулась к Риккардо. Их колени соприкоснулись. — Я не боюсь. Он усмехнулся. — Они удирали ещё до первого предупреждения. Ты продержалась долго, получила целых два, — она засмеялась. — Прости, что так вышло. Я не хотел, чтобы ты тратила на меня свободный вечер. Далия заёрзала на ступеньке. — Я не трачу на тебя свободный вечер. Я отрабатываю предупреждения. Риккардо нахмурился. — Что это значит? — Это значит, что сегодня я нахожусь с тобой в счёт тех дней, когда ты сбегал от меня. — Мама не заплатит тебе? Далия грустно улыбнулась. — Нет, — она накрыла его руку своей. — Но я получила что-то ценнее денег. Твою откровенность. — Моя откровенность не прокормит тебя. — Я буду питаться ей по вторникам, в остальные дни меня подкармливает дядюшка Сэм, — Далия откинула голову назад. — Смотри, падающая звезда! — Риккардо мельком глянул на небо и повернулся к Далии. Она светилась от восторга, как ребёнок, впервые увидевший рождественскую ёлку. — Мой папа говорит, что всё начинается там, где заканчивается — на небе. — Наоборот. Всё заканчивается там, где начинается. Далия вытянула губы. — Это одно и то же, а ты зануда, Риккардо. Он высвободил руки. — Я сказала это в шутку, — пробормотала Далия, — я не хотела обидеть тебя. — Зануда это не оскорбление, я слышал о себе вещи похуже, — он рассматривал въевшиеся в кожу следы от ногтей. — Сверстники стали смотреть на меня иначе. Кто-то не замечает, кто-то издевается, будто ждут, что я нападу на них. Они провоцируют меня в людных местах, чтобы, если я сорвусь, взрослые помогли им. Ты видела драку у «Крабового утёса». Тот парень, с которым я дрался, Чак, был моим другом, пока Моранди не…, — Риккардо отвернулся. — Но ты не твой брат, — Далия сжала его пальцы. — Ты не понимаешь, — он посмотрел на неё. — Кроме прошлых сиделок никто не боится меня, никто не считает меня опасным, даже психиатр, к которому я хожу. Для всех я брат убийцы, и некоторые думают, что это отличный повод изводить меня. — Если психиатр говорит, что ты здоров, зачем ты продолжаешь к нему ходить? — Мама настаивает. Он наблюдает за моим состоянием. Сначала мама переживала, что я наложу на себя руки, потом какая-то подружка наплела ей, что в будущем я тоже могу стать убийцей, а, когда доктор Норвелл сказал, что я не склонен ни к тому, ни к другому, она не поверила ему. Иногда мне кажется, что они с отцом не любят меня. — Ты ошибаешься, — Далия погладила его по лицу. Риккардо прижал её руку к своей щеке. — Они наняли тебя, чтобы я не чувствовал себя одиноким. Дома со мной сидит мама, мы не общаемся. Она думает, что её присутствия достаточно, чтобы моё одиночество отступило. Но по вторникам мама играет в покер, по вторникам я никому не нужен. — Ты нужен мне, — Далия улыбнулась. — Я не сбегу от тебя, как предыдущие сиделки. — Ты обещаешь? — Я обещаю, — она поднялась на ноги и, держа Риккардо за руку, добавила. — Идём, я откопала у Молли настольную игру, но не разобралась в правилах. Может, если ты позанудничаешь и вчитаешься, мы сможем поиграть. Не отпуская её руку, Риккардо встал. — Только если ты почистишь мне апельсин. — Договорились. Дверь хлопнула. Ветер, слонявшийся по Олм стрит, вернулся на Восьмую улицу.