lover, please stay

nbt — lover, please stay

      К этому месту ведёт всего несколько дорог, но Кэйя твёрдо убеждён: каждый раз он прокладывает путь новый. Конечно, не через кусты терновника, репейные заросли или жгучие листы ядовитых цветов, но это всё равно кажется очень сложным занятием.       Хотя бы потому что прежде, чем переступить порог дома надо сначала переступить через себя. Сказать: твоя гордость перестала стоить даже одну мору с момента когда ты подумал о том, чтобы прийти снова.       Вопреки внутренним ожиданиям, винокурня встречает тёплым светом из окон, запахом виноградных листьев и свежестью после дождя. Здесь ничего не изменилось за пару месяцев его отсутствия, но Кэйе почему-то казалось, будто должно. Возможно ему этого хочется, чтобы принять правду о том, что он не имеет права наведываться, когда вздумается. Особенно — если паршиво, как сегодня.       Однако старый навес всё так же стоит, накренившись; и потрескавшуюся от солнца краску, которой выкрасили приветственную табличку, не обновили; даже след на стене, оставленный по случайности во время их с Дилюком спора, не замаскировали.       Нет никаких видимых сигналов, дающих понять: не приходи, тебе здесь не рады.       Ни один из путей, ведущих сюда, не отрезан и это и есть главная трудность.       Откровенно говоря, Кэйе было бы проще принять реальность, если бы ему не оставили ни лазейки. Приставь Дилюк острие меча к его горлу — да, тогда он бы сразу всё понял.       Все эти размышления занимают голову пока извилистая песчаная дорожка ведёт к месту, которое Кэйя считает своим пристанищем. Убежищем. Родной гаванью, если хотите, смысл всё равно не изменится.       Когда что-то замыкает в голове и мрачные мысли, кажется, можно выскрести только вместе с мозгом — ноги сами ведут на винокурню «Рассвет».       Кэйя останавливается, схватившись за ручку двери, ругая самого себя. Что дальше? Какой предлог придумать? Какое оправдание покажется правдоподобным? Ему не стоило сюда приходить, это очевидно, но в таверне Дилюка нет, значит он здесь. Значит Кэйя может его увидеть, значит ещё немного — и полегчает.       Благодаря этому месту Кэйе всегда становится легче.       Дверь открывается с тихим скрипом и Кэйю встречает несколько пар глаз. Никто из присутствующих не выглядит удивлённым, но горничные синхронно бросают короткий взгляд на Дилюка, застывшего на ступеньках. Он подаёт знак рукой и девушки, улыбаясь, просят Кэйю проходить и тут же предлагают выпить вместе с господином согревающий малиновый чай.       — Буду весьма рад, — отвечает он, не отрывая от Дилюка взгляда.       В голове зажигается смутное воспоминание из детства. Им было где-то лет по шесть и отец решил сделать мальчишкам подарок: заказать портреты у одного из лучших художников Мондштадта. В то время подарок показался странным и ненужным. К тому же пришлось каждый день несколько часов подряд сидеть почти неподвижно — ребята называли это пыткой, но отец спокойно из раза в раз повторял, мол, это «на память», будто можно забыть как выглядит тот, кого видишь каждый день.       В эту секунду Кэйя, наконец, понимает: будь у него возможность, он отдал бы всю мору мира ради того, чтобы кто-то изобразил Дилюка сейчас.       Просто ради того, чтобы спустя много лет помнить, что они когда-то были. Просто ради того, чтобы знать, что Дилюк где-то всё ещё есть. И быть может даже смотрит таким же взглядом, от которого чувство сожаления обращается тяжестью, готовой выломать рёбра. Или то просто бешено стучащее сердце?       Дилюк спускается по ступеням, подходит ближе. Сначала убеждается в том, что Кэйя не пьян: между ними существует негласное правило, что приходить сюда можно только на трезвую голову. Затем что-то пытается высмотреть, пытается втянуть в воронку зрачков причину визита, о которой Кэйя умалчивает. Свет от свечи ложится тёплым пятном на его щёку и в голове мерцает мысль о проснувшемся желании прикоснуться прямо сейчас.       Да, тогда ему точно полегчает.       Благодаря прикосновениям Кэйе всегда становится легче.       Диалог никак не хочет завязываться.       Горничные отправились в свою комнату, чтобы не мешать, это уже заученный сюжет вечеров, как этот.       Кэйя поднимает взгляд, смотрит на Дилюка, который обводит пальцем ободок чашки. Горечь душит, Кейя уверен: он задохнется, если хотя бы не попробует, но разум назло пуст. Никаким узлом не получается связать и два слова.       Дёргается рука — чай, пролившийся мимо кружки, это, вне всяких сомнений, очень мило. И Дилюк тут же находит тему для разговора.       — Может, — произносит он на выдохе, — это потому что тебе больше по душе вино?       — Или один красивый мужчина привлёк всё моё внимание. — Пытается отшутиться Кэйя, — Никого и ничего кроме тебя не вижу.       Он даже не уверен, сказал ли последнюю часть фразы в шутку или всерьез. Но Дилюк, кажется, равнодушен к любым словам.       И Кэйе становится легче от чужой невозмутимости.       Они перекидываются ещё парочкой ничего не значащих фраз; почти тайком покидают гостиную, погасив свечи на первом этаже; молча поднимаются по лестнице, так же молча проходят в огромную спальню.       — Так что случилось? — Спрашивает Дилюк, когда они остаются наедине уже по-настоящему, стоя к Кэйе спиной и развязывая тугую ленту, держащую волосы.       — Разве мне нужна причина, чтобы прийти к тебе?       Кэйе всегда нравилась эта часть: она не была наполнена нежностью или страстью, но какое это имело значение, если немного позже они оба получали то, чего так желали? Утешение. Бегство от одиночества. Прощение.       В холодном свете луны и её маленьких спутниц-звёзд, Кэйе думается, что Дилюк выглядит по-особенному красивым. Возможно дело в его неторопливых движениях. Или, возможно, в распущенных волосах. В свободной рубашке, спадающей с одного плеча.       — Ты тут всего лишь гость, — оглядывается Дилюк. — А появляешься чаще, чем в штабе.       — Ты ведешь подсчёт?       Вопрос остаётся без ответа. Дилюк молча подходит к Кэйе, застывшему у двери.       Разглядывает лицо, тянется к повязке. Поддевает её пальцем, стаскивает и снова внимательно смотрит. Каждый раз, когда такое происходит, хочется рассыпаться на мелкие куски от неловкости. Или — хотя бы — опустить взгляд в пол. Но Дилюк берёт пальцами его подбородок, возвращая к себе, как только Кэйя пытается это сделать.       Хочется что-нибудь сказать. Что-то из разряда фраз, похожих на щит.       «Не смотри».       «Я ужасен, сам знаю».       «Не переживай, это всё в последний раз».       Мысли растворяются, словно их кинули в бурлящую кислоту, когда Дилюк проводит по скуле пальцем и тянется за поцелуем.       Стоит их губам соприкоснуться, Кэйя хватается за шнуровку своего пояса. Всё внутри уже сжалось и скомкалось, теперь там нет ничего, кроме откровений, которые рождаются в голове и угасают, словно звёзды.       «Мне нужны только твои руки».       «Без тебя мне одиноко».       «Прости».       Пока Дилюк расправляется с застежками, Кэйя запускает пальцы в чужие волосы, аккуратно убирая прядь за ухо. Может ведь он позволить себе хоть одно мгновение нежности? Они стаскивают с друг друга одежду между поцелуями, а затем Дилюк манит следом за собой на кровать.       Шепчет едва слышно, почти в губы:       — Кэйя.       И почему-то это намного… намного больнее, чем можно себе представить.       Кэйя зачем-то коротко кивает вместо ответа и усаживается на чужие бедра, обняв руками Дилюка за шею.       В голове немного звенит, как после выпитых пары бокалов вина. Комната делает оборот, когда они валятся на кровать. Из горла вырывается непроизвольный выдох.       Руки у Дилюка холодные. Он проводит ледяными пальцами по обнаженным бедрам, заставляя вздрогнуть и затаить дыхание.       Хочется протянуть руки и коснуться. Засунуть ладони под рубашку. А лучше — снять рубашку вообще. Прижаться кожа к коже. Кэйя знает — Дилюк никогда не обнажается до конца в такие моменты, ведь Кэйя будет пялиться на шрамы и трогать их, что ещё хуже. Возможно нести сущий бред о том, что это красиво. Они это уже проходили.       У них нет и никогда не было какой-либо последовательности в действиях. Это просто хорошо. От того, как сильно Дилюк сжимает его бедра, впившись пальцами до боли, сердце то замирает, то снова пускается в бешеный ритм. Завтра каждое из таких прикосновений, каждый поцелуй расползутся по телу отметинами, но Кэйе плевать. Он согласен даже на то, чтобы Дилюк содрал с него кожу — лишь бы прикасался. Лишь бы оставил о себе что-то на память.       Но Дилюк сдерживает себя, даже в темноте можно заметить капельку пота, сбегающую по виску. Он оставляет короткий поцелуй на ключице, прижимается чуть ближе, так, чтобы их дыхания смешивались и обхватывает член Кэйи ладонью.       Взгляд, который Кэйя ещё пару часов назад хотел запечатлеть на картине, теперь впился в него в поисках слабых мест. В поиске ответа на один из незаданных вопросов.       Кэйя глотает стон, сильнее сжимает бёдра и Дилюк проезжается между ними членом ещё раз прежде, чем кончить. Они оба замирают, глядя друг на друга. Мгновением позже Кэйя замечает, что их пальцы переплетены. Дилюк оставляет ещё один едва ощутимый поцелуй на губах.       И затем отстраняется, исчезает. Растворяется в темноте комнаты. Кэйя лишь успевает ухватить прядь волос, которая тут же ускользает сквозь пальцы.       Он молча наблюдает за картиной, которая теперь будет вшита в воспоминания железными нитями: Дилюк сидит на краю кровати, собирая волосы в растрёпанный хвост, а измятая рубашка спадает с плеча.