Чудовище

Эйден ощущает металлический привкус вот рту, быстро проводит языком по зубам — один шатается, и из десны сочится кровь. Парень сплевывает на пол возле импровизированной кровати — сбитой горы одеял. Снова. Снова эта невыносимая режущая боль. Мутация прогрессирует, и ее никак не получится остановить. Они были правы, называя его чудовищем. Они все были правы. Он обращается. Черные вены уже не скрыть за воротом куртки, они вьются по шее, выше, проступая на нижней челюсти и скулах. На груди, прямо над сердцем, под кожей растет что-то ужасающее, что-то совершенно неправильное. В худшие дни оно болит так, что пилигрим пытается его вырвать, вырезать ножом по живому — ни одна боль не сравнится с тем, что дает эта штука, эта опухоль. Она выглядит вторым сердцем, только бесформенным и абсолютно омерзительным — как паразит, совершенно чуждый носителю. Эйден теряет сознание раньше, чем успевает дотронуться до него. Приходит в сознание он там же, перепачканный в засохшей крови практически по локоть. Вместо зияющей дыры чистая блевотно-серая кожа, наросшая вместо старой буквально за ночь. У Эйдена нет сил разбираться с тем, что с ним произошло — он чувствует ужасный голод и выходит на охоту. Солнце его не обжигает, как остальных зараженных, но на это он мало обращает внимание, у него… У паразита внутри него лишь одна цель — насытиться, заменив все, что было потеряно при неудачной попытки извлечения. Эйдену окружающее кажется ужасным сном, зрение мутное, по щекам течет влага… Дождь? Не похоже. Дождь заставляет выживших прятаться. Нос заполняет запах еды — вкусной свежей плоти, во рту скапливается слюна, и Эйден открывает рот, позволяя ей стекать по подбородку и шее. Слюна шипит, падая каплями на раскаленные от солнца камни, и пилигрим прикладывает указательный палец к губам — тише, не то нас услышат — и сам прячется в тени зданий. Никто не ждет нападения зараженного на окраине города там, где когда-то, до ракет, уничтоживших город, был лагерь ренегатов, а теперь база выживших, обнесенная стеной. Эйден даже не пытается попасть внутрь, он ждет, ждет до тех пор, пока мимо его укрытия не проходит один из патруль… Не важно. Острые зубы смыкаются на стыке плеча и шеи, когти разрывают горло, вырывают голосовые связки. Рот наполняется теплым и вкусным — наконец-то еда. Паразит, насытившись едва ли половиной трупа, отступает, возвращая носителю контроль. Эйден приходит в сознание, стоя на коленях перед частично обглоданным телом, во рту снова металлический привкус, от которого почти тошно. Он поднимается на ноги, тяжело шатаясь и едва осознавая происходящее, зато чувствует, что в желудке больше нет ужасающей пустоты. Ему нужно вернуться в убежище до того, как наступит ночь — даже зараженным не терпится откусить кусок от мутанта, еще не мертвеца, но уже и не человека. Путь обратно запоминается яркими солнечными лучами и прохладным ветром, обдувающим влажную кожу. И сейчас Эйден смотрит на себя в зеркало — уродец, мутант, живой мертвец, чудовище. Это слово всплывает в сознании все чаще, чем меньше связных мыслей остается в голове. Сам он едва способен на связную речь, поэтому чужой, но такой родной голос повторяет это слово по кругу для него одного, единственного слушателя в этой забытой богами дыре. В лучшие дни Эйден даже вспоминает черты лица человека, который… Впрочем не важно. Осуждающий, почти ненавидящий взгляд удивительно не ранит, потому что его же голос в голове называет его чудовищем, и Эйден болванчиком кивает, раскачиваясь на дощатом полу, обхватив руками колени. Безжизненный взгляд темно-карих глаз часто приходит Эйдену во снах, как и его руки, запущенные в чужую развороченную грудную клетку, и он не вскакивает с криком только потому, что уже мало что чувствует. Нет ни горечи, ни сожаления, только голос, зовущий его откуда-то из глубины сознания. С каждым днем становится все холоднее и единственное, что может разогнать кровь и согреть — это долгая погоня по крышам и недолгая трапеза, после которой пилигрим чувствует себя почти пьяным, пока не придут другие, когда придется убегать уже ему самому. В свою последнюю ночь, на грани угасающего сознания, пилигрим не вспоминает свою жизнь от начала и до конца, не видит лиц родных и близких, не чувствует прощальных прикосновений перебитых и перемотанных пластырями пальцев, но слышит зовущий его голос, почему-то больше не называющий его чудовищем. Эйден плотнее заворачивается в то, что осталось от плотной зеленой куртки, откидывает голову на желтый тканевый мешок, набитый тряпками, и опускает, вмиг ставшие тяжелыми, веки — прежде, чем очнуться где-то далеко-далеко от оглушительного писка приборов и яркого искусственного света.