Гамаюн - птица вещая

Далеко шла слава о пирах, в стольном городе устроенных. Никто из простого люда за накрытые белыми скатертями столы не саживался, а кто и видел что, так разве что издали. Говаривали, что пиры эти ставил государь для опричников своих, чтобы опричь всех других сидеть да вместе с ними из одной чарки пить. Только разрослись пиры, коврами ткаными из царских палат на волю выкатились, реками хмельного веселья вылились. И хоть сидели и поныне опричники одесную да ошую государя, да только пиры эти теперь буйным цветом цвели, и не гнушались ими ни бояре, ни столбовые дворяне. Сами приходили и сынов своих приводили, а ну как приглянется кто царю, как приблизит себе, опричником сделает. По весне и вовсе устраивал государь гулянки большие, на весь стольный город бочки с хмельным выкатывались да угощение выставлялось, ибо по весне женились все, девиц себе выбирали да юношей, к сносям способных. То и гляди, бегали девки да парни к столам опричным, авось заметит их кто, авось возьмет к себе кто из опричников, жили-то опричники богато, нужды ни в чем не знали, жены их павами ходили да в высоких теремах сидели. Бывало, что и сами опричники хаживали по улицам, кто на кулачные бои глядеть, а кто суженого искать. По весне ведь кого за руки возьмешь тот и суженый. То была шестнадцатая Сергеева весна. Рос он в высоком тереме, да берегли его родители пуще очей своих, никому не показывали, ибо был Сергей к сносям способный, да красотой вышел лучше любой девушки. Волосы червонным золотом в косе, глаза синие, лоб чистый, стан тонкий да гибкий, всем хорош эдакое жар-птичье перо абы кому в руки не дашь. Да разве удержишь огонек в руках? Выбрался Сергей из светлицы, платок на голову накинул, авось не узнают, авось удастся хоть одним глазком на гулянки посмотреть? – Куда это ты пробираешься, красавец писаный? Листом осиновым задрожал Сергей, ибо такой голос только у одного человека был, человека страшного, пса государева, да не пса – волка. Олегом его звали, и боялся его всякий, от мала до велика. Обошел его Олег, словно зверь дикий, добычу загнавший. Потупил Сергей глаза. Ох, лучше бы дома сидел, лучше бы не совал носа любопытного на улицу! Кинулся было Сергей к дому, да не успел, перехватил его Олег, жарко зашептал на ухо: – Ну что ж ты бегаешь, я же не зверь какой, я же с лаской к тебе. Шептал, а сам дышал Сергеем, духом его юным да нетронутым, свежим да чистым. Страшно стало Сергею, смертью от Олега пахло, да и слышал он, что не заживался никто с Олегом под одной крышей, кто родами умирал, кто в монастырь уходил. А Олег тем временем за руки его держал да шептал, в глаза заглядывал, словами ласковыми называл. Вырвался Сергей, только рукав рубашки треснул, да пуговки жемчужные посыпались. Опрометью добежал Сергей до светлицы, дверь на узорчатый засов запер, а у самого сердечко, как пташка, бьется, да из груди норовит выскочить. И то сказать, хорош собою Олег был – высок, статен, косая сажень в плечах, волосы, как вороново крыло, да запах сильный, объятием за плечи берущий. А все равно страшно. Трех дней не прошло, как заявился Олег со свитой в отчий дом Сергея да сватать Сергея стал. Уж и так, и сяк родители отговаривались, а Сергей смотрел украдкой да боялся, а сам нет-нет, да и кидал на Олега взгляд. И так, и сяк разговор шел, а родители Сергеевы ни в какую. Разозлился Олег, сорвал с груди мешочек шитый, да на скатерть высыпал пуговки, что Сергей с рубашки потерял. – А вот мое слово! На весь свет ославлю, коль не отдашь! Вот и все, недаром Сергею в последние святки в подблюдных песнях свадьбу напели. Да вот только другие гадания счастья не сулили, то пасть зубастую (Волчью! – думалось сейчас) воском вылили, а то в зеркале он тень видел страшную да крылатую, испугался сильно. – Ничего, ничего, – причитали девушки, расплетая Сергею девичью косу. – Ты, главное, слушайся, а там стерпится-слюбится. – Ты, главное, тише будь, а там образуется, – говорила матушка, гладя по голове. – А что, может, еще и понравится, а? – смеялся парень, которого в детстве в полон увозили, порченым вернули, а теперь он у кузнеца жил, горя не знал, сына ему родил. А Сергею страшно было: а если не стерпится? А если не слюбится? А если вправду Олега волком звали за то, что лютует? Олег же в следующий день после помолвки прислал три сундука с рубашками шелковыми, золотом шитыми, с жемчугами наборными, с сапожками парчовыми. Подарки, значит, свадебные. Сергей шелк гладил, а тот словно сам в руки ластится, такой тонкий да нежный. Целую неделю готовили угощение: главный царский опричник женится! Весь стольный город гуляет! На каждой площади бочки с вином будут, гуляй да пей, простой люд, за здоровье молодых! Целую ночь и целое утро готовили Сергея: омывали ему волосы и тело, с песнями да прибаутками, наряжали в шелковую рубаху да сафьянные сапожки, рукава, что до земли спускались, частыми складками собирали к запястьям, кольцами пальцы унизывали, волосы частым гребнем чесали, в две косы плели да по голове укладывали, а сверху покрывалом накидывали, чтобы никто больше, кроме супруга законного, червонного золота не видал. На лоб Сергею надели очелье с камнями самоцветными, с лалами да яхонтами, со смарагдовыми подвесами да жемчужными ряснами, а по центру лба солнечный алатырь. Надели на рубаху зипун с шитыми шелком дивными птицами, летник до самой земли, золотой нитью шитый, во много слоев жемчужные бусы положили на плечи, так что стал Сергей сокровищницею. С песнями вывели его под белы руки, да отец его до жениха вел. Поднял Сергей взгляд, да тут же и опустил снова: красив Олег, волосы черны, на прямой пробор, шапка на нем с диамантовым пером, сам он в узорчатом кафтане да в шубе волчьей, сапоги у него серебром окованы, а кушак богатый пояс обвил, того и гляди, переломит. Глядит он на суженого своего, да усмехается, а опричники знай за здоровье молодых пьют. До самой ночи звучали здравицы, пелись песни, лился мед рекой. Уж расстарался жених, тьму народу позвал, тьму тьмы угощения выставил, усадил Сергея мало что не на трон, а чтоб все видели, какую юную красу нашел да в супруги взял. Уж насмотрелись на Сергея все, кто подарки приносил, уж наговорили ему слов льстивых да похвальных, к вечеру и вовсе говаривали такое, что Сергею соромно становилось. А Олег знай чарку поднимал, да много не пил, уж друзья его верные по лавкам храпят, а у него все ни в одном глазу, только поглядывает он на Сергея. А у того маковой росинки во рту не бывало. И как закатилось солнце, как взошла луна, Олег взял да и унес Сергея прямо на руках из-за стола, как пушинку подхватил, да под песни срамные в палаты свои увлек. Уж Сергей закрывал лицо руками, а все равно горело стыдом, страхом да желанием – подарить себя, раз уж суждены они друг другу, познать ласку, познать мужа своего. Уложил его Олег на постель высокую, на перину пуховую, на покрывало белое, да принялся раздевать. Протянул к нему Сергей руки, обнял голову непокорную, погладил по волосам, что чернее воронова крыла. Сорвал с него Олег очелье и покрывало, только и успел Сергей сам из летника да зипуна вывернуться. Скинул Олег кафтан свой с рубахою, Сергей и глаза закрыл от стыда да от страха, рубцами было покрыто тело мужнее, да только от запаха закружилась у Сергея голова, стыдно стало, горячо да мокро, да Олег знай рубаху задрал да руками трогал там, где и самому себя трогать страшно. Тянулся Сергей за лаской да за поцелуем, но не приласкал его Олег, знай шнурок на портах распустил да между ног устроился. Рванулся Сергей, вскрикнуть хотел, а жемчуга на шее душат, Олег держит, не вырваться, не отстраниться. Взмолился Сергей: – Погоди, милый мой, приласкай, поцелуй меня! Осерчал Олег в ответ: – Ты мой теперь, как я захочу, так и будет! – и по щеке рукой с тяжелыми перстнями ударил. Залился Сергей слезами, обмяк, не смог противиться, хоть и больно было, когда Олег делал его своим, когда проникал в тесное нутро своим естеством, когда держал, мужнюю работу делая. Говорили Сергею, что больно будет, чуть, говорили, поболит, да перестанет. Что хорошо потом сделается. Да только не делалось хорошо, ни когда Олег его брал, ни после, когда перестал наконец, когда ополоснулся да вышел из опочивальни в кафтане на голое тело. Уж Сергей лил слезы на судьбу свою горькую, уж рыдал, слыша, как ликуют снизу да приветствуют мужа его, а только всему конец приходит, и силам Сергея конец пришел, уснул он. Наутро же разбудили его чернавки, что Олег к нему приставил, рубаху в крови забрали, да покрывало, самого в лохань усадили мыть, а покрывало унесли. Услышал Сергей шум со двора, спросил, что случилось, да ответили ему: люд радуется, что ты чистый был, нетронутый, что Олег тебя первым взял. Долго плакал Сергей, зажимал уши, да не помогало, нельзя было избежать нового вечера да новой ночи вместе. И снова Сергей приласкался к Олегу, все надеялся задобрить, надеялся заслужить ласку мужнюю, хоть единый поцелуй. Напрасно хотел этого Сергей. Поцеловал его Олег, да только больно это было, в кровь раскусал ему муж губы, да такими губами заставил уд свой целовать да облизывать. Горькой стала жизнь Сергеева, и не знал он, что горше было, что сидел он один-одинешенек все дни и ночи, покуда Олег в разъездах по службе царской был, или что неласков с ним муж был, никак не мог Сергей его задобрить, только пользовал его Олег, как хотел, а после ни объятия, ни доброго слова Сергею не давал. Шли дни, и настал такой, когда Сергей ни с постели встать не мог, ни слова сказать, так его всего огнем жгло да тоской неясной глодало. Думал он, что все, смерть за ним пришла, что и он с Олегом на этом свете не заживется. Только вместо лекаря к нему вновь явился Олег. – Хороший мой, Олег! – Сергей тянул руки, хотел обнять супруга напоследок. Приблизился Олег, и чует Сергей, от него духом веет, тяжким таким, и так тяжело ему стало, что он белы руки на постель уронил, да только и мог, что стенать. И снова Олег взошел к нему на ложе, и брал его долго, и это словно залечило, заглушило муку, что томилась внутри. Понял тогда Сергей, что это не смерть была, а иное, что тело его к сносям готово. И подумал он, что Олег дитя хочет ему оставить, да только всю ночь его Олег по постели валял, а в чрево Сергеево не излился. И во вторую ночь Олег к нему всходил, и снова не изливался, куда положено. И в третью ночь Олег изливался Сергею на грудь да на лицо, но не желал зачать. Даже слез у Сергея не осталось. Он надеялся в дитяти найти утешение, но и его не дал ему супруг. Наутро ушло томление из нутра, и понял Сергей, что не умирает более. Что не умирает, потому что уже умер, словно сердце в нем перестало биться. Так лежал он весь день без сил, а к ночи его словно мягким крылом, сном накрыло. После того Олег долго не являлся в супружескую опочивальню, только видно было из окон терема то зарево огненное, то висельников на лобном месте. Волчьим нюхом вынюхивал да поганой метлой выметал Олег все неугодное государю, всю измену да черные мысли. Только никакая метла из самого Олега черные мысли бы не вымела, ибо не было там других. Явился Олег снова – кровью чужой пахнущий, пьяный чужою болью сильнее, чем вином. Руки свои раскинул, да на Сергея пошел, брать и причинять боль, как привык, как хотел, как единственно ему было мило. Черными крыльями Гамаюна, вестника смерти, за плечами раскинулся гнев Сергеев, отчаяние его. Словно не свои руки он поднял, словно кто другой с пояса у Олега кинжал булатный сдернул да в сердце черное вогнал. Хрипом зашелся Олег, рухнул к Сергеевым ногам. И глядя, как с кровью вытекает чужая жизнь, как гаснут ненавистные глаза, так и не ставшие любимыми, засмеялся Сергей, не замечая, что по щекам жемчугом катятся слезы. Туда и дорога псу бешеному, волку, что так и не перестал в лес смотреть. Стер он косами кровь с кинжала, а потом взялся за золото свое червонное да и срезал тем же кинжалом да к ногам, на мертвое тело, кинул. Не нужна была красота, верность да ласка – со вдовьими волосами будет ходить, с непокрытой головой, а косы супружние пускай мертвому останутся. И пошел он, поплыл, словно несли его Гамаюновы крылья, понес смерть. Печь изразцовую открыл, да кинжалом головешек горящих натаскал, по полу раскидал, на постель никчемную кинул, глядя, как занимается огонь, как скачет красный петух по семейному несчастью его. Прибежала на дым чернавка, хотела было крик поднять, но и ей Сергей вогнал под сердце кинжал. Гамаюн – птица вещая, смерть несет. Свечкой загорелся терем, смотрел Сергей на пламя, на люд, тщетно плескавший воду. Закрыли его Гамаюновы крылья от чужих взоров, дошел Сергей до отчего дома, да так и упал на пороге, в одной рубашке, без кос да с руками в крови. Увидели его дворовые, подняли, умыли, к родителям в руки отдали. Глядел на них Сергей да и не верил, что от несчастья своего избавился. Пошла по стольному городу молва, что сожгли волчий дом, да только за руку Сергея не ловил никто, а как вышел он, в мужской кафтан одетый, без кос своих, то и вовсе спросу с него не стало, вдовый уж сам решает, за кого идти да с кем жить. Да только каждый вечер раскрывал над Сергеем Гамаюн свои мягкие крылья да шептал: никто тебя больше не обидит.