Одно сердце на двоих

У Гриана крылья искристо-пламенные, золотом горят в сиянии солнечного света; в мягких перьях рука Скара путается, осторожно водя по ним, очищая птичку неловкую от грязи и листиков. Гриан смеётся и улыбается, когда из кучки листиков Скар делает фигурку глупую; бормочет что-то, пожухлому монстрику ручки приклеивая. Гриан очами сверкает — зелёными, как живой, светлый, дышащий лес, юный берёзовый лес… Скару, привыкшему к медному блеску глаз строителя, такая перемена кажется странной. Непривычной. Неправильной. Будто бы ещё одно напоминание о том, как коротки их с Грианом жизни и как легко они могут оборваться. У Гриана свитер пушистый, колючий немножечко; большой, намного больше него самого, но крылатому, кажется, то в удовольствие — а Скару нравится под свитером тем свои руки прятать, заставляя Гриана чирикать и ругаться на холодные ладони, которые он никогда не пытался убрать с себя. Гриан любит красный, и потому красный, отпечатавшийся на прекрасных крыльях, захватил собой и его одежду; красный свитер, красный поясок, красная вышивка в виде сердца рядом с жёлтым и зелёным сердечком, коих у Скара уже не было. Может быть, у Гриана и было больше жизней, но Скар знал, что отдаст свою единственную жизнь за любую из трех жизней Гриана, не раздумывая ни секунды. У Гриана смех живой, яркий, звонкий — он как мелодия, самая красивая мелодия из всех, что Скар слышал в жизни своей. Он мог бы вслушиваться в смех Гриана вечность, но Гриан так редко смеялся в последние дни. Он будто бы готовился к чему-то тяжёлому, к чему-то великому — и Скар знал, он знал, что Гриан сделать хотел. Отдать жизнь за него. Отдать жизнь в пустыне, чтобы забрать чужие — и Скару суждено наблюдать, как человек, в которого он влюблён без памяти взорвётся, рассыпется пылью, исчезнет — и Скару суждено быть вестником его смерти, нажав на кнопку судного дня. Суждено принести боль тому, за кого он принял бы всю боль, что могла предложить им вселенная. Эта мысль пугала Скара до безумия — до дрожи сердца, до дрожи рук. Гриан, обеспокоенный, смех прерывает и к нему поворачивается; заметив чужую тревогу, всё внимание своё обращает на Скара, руками маленькими лицо пепельно-серое обхватывая. Смотрит в очи алые взволнованно, чуть голову набок клоня — как птичка любопытная; присматривается, приглядывается. Изучает, кажется, каждый миллиметр кожи — так внимательно вглядывается будто бы пытается запомнить все лица линии. — Что случилось, Скар? — голосом непривычно тихим и мягким спрашивает, и блики солнца, уходящего за грань горизонта, окрашивают его лицо в оттенки кровавые; пугающе красиво свет подчёркивает линии скул, горбинку носа, хмурые брови и складочку задумчивую. Скар чувствует, что на мгновение дрожь чуть-чуть замедляется — когда он, от тревоги своей отвлекаясь, любуется. Но потом предательски тёмная мысль кусает разум — его ты потеряешь завтра — и Скар задыхается, воздух глотая отчаянно. Руки Гриана на грудь опускаются, помогая вдохнуть правильно; шёпот крылатого у уха звенит, командуя. Выдох, вдох, выдох, вдох — лёгкий паззл, простая мозаика, и с дыхания ритмом отступает ядовитая паника, позволяя прислушаться к разуму. — Прости, — Скар бормочет пристыженно, наклоняясь вперёд и пряча лицо в плече Гриана, — Прости, я не хотел пугать тебя. — Тшш, Скар, такое случается. Хочешь рассказать, что встревожило тебя? — Нет… Просто позволь мне остаться с тобой, хорошо, Джи? Хоть на мгновение. — У нас вся ночь впереди для объятий, Скар. Я никуда не уйду, ты же знаешь, да? — Гриан поднимает руку и запускает её в монохромные волосы; пальцами осторожно разглаживает пряди спутанные, слегка массируя голову. И Скар расслабляется, позволяя напряжению уйти из мышц. Сопит тихонько, чему Гриан вторит чириканьем; у волшебника сердце греется, плавится, распадаясь любви каплями. — Не оставляй меня одного, Гриан. Я не знаю, кто я без тебя в этом мире… — Ты — это ты, Скар, — Гриан усмехается слабо, выдыхая ноту печальную. — Со мной или без меня. — Я не хочу быть без тебя. «Ни в одной из наших жизней я не хотел бы быть без тебя.»