долгая ночь

Лорд Рамси заверил, что никто его тут не услышит и не потревожит, а уж если сам Болтон дает свое слово, то оно подобно стали несокрушимо и верно. Каждый глагол, что слетал с его уст, был словно камень — закаленный дредфордским солнцем, заточенный свойственным только дому Болтонов упрямством, омытый кровью молодого лорда Пайка, о котором свет давно не слышал. Младший лорденыш кракенов валялся в грязи, трепыхался в своей клетке, словно моль, едва ли что-то ел и редко принимал ванну, а волосы его со временем стались белыми, не сумели сохранить в себе ни севера, ни соли морских вод — только скопившийся под тонким слоем кожи жир. То, что осталось от его тела, неизбежно немеет и слабеет — чуть что, он тут же двинет ноги. Но, однако, не с милости его лорда. Рамси искоренил в нем все, до чего могла дотянуться его рука — такая бледная, аккуратная, но хранящая в себе мощь такую, какой Теон не помнил с того времени, как присягнул Роббу. Может, эта мощь была куда более глубокой и огромной — масштабом и массой с Красный Замок, это известно. Лорд знал, как орудовать не только клинками, но и своими руками — и последними он хвалился чаще всего, и именно последние пробуждали в Теоне этот первородный, едкий страх: ему казалось, что ладони сами становятся остриями. Когда эти ладони смыкались у основания его шеи, Теон знал: прямо сейчас они сдавят его там, где он защищен меньше всего — это было прямо там, где начиналась тонкая, теперь уже отчетливо видная, синяя вязь жил, в которых все еще пульсировала жизнь. Рамси всегда заботился о том, чтобы его зверушка чувствовала себя беспомощной в его руках; чтобы каждый раз вспоминала о том, что она вовсе не вечная, и что если хоть раз полоснуть острым кончиком по иссохшей жилке — жизнь в нем мгновенно прервется. Но лорд Рамси не всегда прибегает к перекрытию дыхательных путей своими руками — иногда они предназначены для того, чтобы причинить боль совсем по-другому и совсем в другом месте. Аккуратно подстриженные ногти сначала вопьются в нежную кожу на груди, разрисованную уродливыми шрамами, а после начнут раздирать плоть, точно обезумевшая гиена. Но Теон отчаянно не хочет быть разодранным; он не хочет даже думать о том, что когда-нибудь и он будет освежеван, а затем вывешен как трофей, как знамя — и на это смотрели бы все: и его сводные братья и сестры, и шлюхи трактирные, и весь северный народ, что теперь уже весь без остатка оказался у ног Болтонов; да даже грязные вояки с Черного замка не должны знать об этом позоре. А вот Древним Богам он уже неинтересен. Теон прекрасно понимает, что в этих руках достаточно силы для того, чтобы сдавить этими пальцами его череп — он весь сейчас хрустит и сыпется, кости в нем, он чувствует, гниют и разлагаются. Однако кровь в нем все еще свежа и горяча — Рамси поддерживает ее циркулирование, упивается ею и пресыщается так, как если бы она была дорнийским вином. Но эти пальцы могут дарить и ласку: они станут придерживать его за подбородок, с особым трепетом поглаживать щетину, и лорд игриво, с мальчишеским озорством и плеском в светлых глазах, будет сладостью своего шепота убаюкивать Теона сказами о том, как же он жалок и противен. Потом лорд скривится, его милость сменится гневом, как лето обращается в зиму, и тогда точно все закончится. Для Рамси все только начнется, это известно. Но Рамси пока не желает ничего заканчивать. Теон ведь все равно видит в этих глазах желание. В те моменты, когда ему позволено смотреть в эти глаза, он видит все ясно, и каждый раз, когда лорд берет его, разворачивая к себе лицом, Теон не может оторваться от них — холодных, почти что бесцветных, но и в них все еще плещется живое, бьющее ключом, ни на миг не умаляющее своего напора. Было там еще что-то такое, о чем Теона заставили забыть: слово клубилось в туманной голове, сплеталось и вновь расплеталось, оставляя за собой пелену — и его мутило от этих ощущений, но он всегда держался: он зажимал свой рот ладонью и старался, чтобы кислота не сочилась наружу — лорд был бы очень недоволен. — Свинья, — сказал бы он, схватив его за серебро волос и входя в него так, что перекручивались в нем все позвонки. Но лорда сейчас не было рядом с ним. Рамси, впрочем, никогда и не оставался рядом с Теоном; тот познал холод одиночества, когда тебе ничего не остается, кроме как кутаться в пропитанную кровью, потом и семенем своего лорда волчью шкуру. Вдыхая ее запах, она, как казалось Теону, напоминала ему о чем-то родном, о чем-то давно им оставленном. Запах навевал на него тоску, а собственная голова на плечах ощущалась тяжелой. Помимо смрада, эта шкура согревала его рыхлое тело в жестокие северные ночи. И это тепло тоже о чем-то неустанно напоминало — вероятно, о тепле лорда Рамси, который не может быть с ним рядом сейчас. Ведь это он же сделал ему подарок: вывел Теона в богорощу, помог слезть с лошади и, взяв за руку, повлек его за собой в глубину зеленых теней. Сжимая руку Теона в своей, лорд Рамси тогда сказал: — У меня есть кое-что особенное для моего Вонючки. Теон поднял на него усталые, едва что-либо способные различать, глаза, а после опустился на одно колено, чуть было не потеряв равновесие и не ударившись головой о ледяной и твердый камень, и, по-прежнему держа лордовскую ладонь в своей уже высохшей клешне, приложился к ее тыльной стороне губами и ими же едва проронил: — Вы великодушны, милорд. Вонючка недостоин Вашей милости, милорд. Лорд Рамси обнажил свои острые белые клыки, и от этого Теону сделалось не по себе — один только вид их напоминал ему о том, как они когда-то намертво впивались в его плечи и выжимали из него едва не всю ту жидкость, что поддерживала в нем жизнь. И, он уверен, они вопьются еще раз и будут впиваться до тех пор, пока в нем не останется ни капли. — Даже если так, — заговорил лорд Рамси, — я не намерен менять своего решения. Я должен отдать тебе то, что по праву принадлежит тебе.  Его сладкий, едва не певучий голос сменился на требовательный. Он теперь не учтивый милорд, а отдающий приказы командир. В его тоне появилось что-то от хищного рыка: — Вставай. Но ждать, пока вата в ногах не оставит Теона, лорд был не намерен: он взял Теона за подбородок и резким движением заставил подняться его на свои обе. — Сегодня, засыпая, ты будешь греться по ночам и молиться о здравии своего господина, правда, Вонючка? Лорд протянул ему волчью шкуру — густую, дымчатую, все еще свежую и хранившую запах носившего ее зверя. Запах волка странным образом мешался с запахом крови и, как показалось Теону, она принадлежала не только самому животному. — Ты будешь в это кутаться и вспоминать о том, как был милостив и щедр с тобой твой господин. Теон почему-то стоял, напрочь сраженный: по неведомой причине этот дым в пуховой шерсти отзывался в нем непрерывнымм спазмами. — Да, милорд. Вонючка не забудет Вас и Вашей безграничной милости. Но, так сложилось, что Теон предпочитает, чтобы память его с корнем была вырезана и развеяна по ветру. К прискорбию, лорд Рамси способен только сдирать кожу, а не душу с ее огрызками. Лорд смотрит на него с минуту, прежде чем его ладони накрывают побагровевшие щеки, и он, не торопясь в своих действиях, тянется к Теону за поцелуем. Тот получается односторонним: кровь в Теоне закипает, не умолкает, а язык лорда властно врывается в сухое горло, очерчивает зубы и перекрывает пути поступления кислорода — они Теону и не нужны сейчас, пока ловкие и сильные руки лорда держат его так, что никакая смерть не прорвется сквозь этот барьер. В тот день в богороще они молились вместе, как если бы были давними товарищами: Теон стоял, прислонившись плечом к лорду Рамси, и тот даже не наказал его. Но это не пробуждало в нем того странного ощущения, какое вызвала та шкура. Почему-то она начала ассоциироваться у Теона с расставанием и потерей, хотя это он получил ее и вовсе не собирался с ней расставаться. — Милорд. Он обычно не подавал голоса, если не было на это команды. Но тот вопрос, который он хотел задать лорду Рамси, разжег в нем бурю. — Мне кажется, кое-кто совсем позабыл о манерах. Ты не усвоил урок с прошлого раза? А ведь таких прошлых разов не счесть — не потому, что Теон не умел, а потому, что перестал. Лорд Рамси не уважал правил, но ловко их учреждал и упразднял. Если ему очень бы захотелось, он мог бы заставить весь Винтерфелл начать плясать на углях до тех пор, пока их ступни не обуглились. И он бы смотрел на это все — и улыбался. — Вы же не уйдете? Едва ли вопрос слетел с губ, Теон уже начал сомневаться в ценности и важности искреннего на него ответа. Уж лучше пусть ложь — она бы ненадолго скрасила серость будних дней. — Это ты от меня никуда не уйдешь. Но лорд Рамси привык говорить правду — и только ее, обнаженную до костей, вывернутую со всеми своими потрохами. — Если попытаешься сбежать — не сомневайся, я тебя найду. И не сомневайся, что я тебя и убью. Прежде чем продолжить, Рамси слегка улыбнулся и посмотрел на Теона огромными, кричащими глазами: —...а ведь я не кормил своих девочек уже почти неделю. Хочешь, мой возлюбленный Вонючка, узнать, как остры их клычки? Хочешь почувствовать, как они творят кашу из твоих крохотных мозгов? Как ты на это смотришь? Теон лишь нервно моргнул двумя глазами. Руки его, он чувствует, онемели; он едва чувствует, как на уровне инстинкта ногтями впивается в шкуру, заботливо накинутую лордом Рамси на его голые плечи. — Я обязан Вам жизнью, милорд. Позвольте остаться Вашим слугой, милорд. Лорд прикусывает язык. Он не говорит ничего — уходит, оставляя Теона одного в богороще на пару с волчьей шкурой на плечах. О том, чему он и лорд потом предавались на этом импровизированном ложе едва не каждый час, он вспоминал лишь глубокими ночами и только в моменты особо сильной тоски. Он впервые тогда сел на колени не перед лордом, а деревом — и помолился на заходящее за горизонт солнце.

***

По ночам лорд Рамси обычно к нему не врывается. Благородная кровь не позволяет. Сначала Теон слышит, как тот переговаривается со стражником, который, не приведи Боги, голодный и уставший, засыпает во время караула; потом он корчится и дрожит, когда голос лорда срывается на крик. И когда он пытается что-то разобрать среди летящей брани, он чувствует, как будто бы перед ним кто-то нарочно воздвигает новые стены, через которые пронзительный звук больше не сочится. Лорд Рамси пообещал ему, что здесь, в сердце башни, никто и никогда его не услышит. Поэтому, абсолютно растерявший всякие надежду и гордость, Теон глотает эти крики — а их много, и его глотки на это просто бы не хватило. И если даже лорд Рамси был страшно зол на уснувшего стражника, то через скрипящую дверь скользил бесшумно и легко, подобно ночному ветерку. Кости Теона в этот момент уже не скрипели, а уже буквально ломались: пока хозяин меряет шаги, Теон же заходится и теряется в числах — в пути от самого начала и до конца всегда путается где-то около середины, и дальше пройти просто не может. Один он никуда и никогда уже не пойдет. Только если с ним отправится лорд Рамси. Ночами Теон едва только мог бороться с усталостью — он скорее отдастся ей во власть, чем своим сопротивлением покажет, что в нем, наравне с Вонючкой, что-то до сих пор шевелится и хочет вернуть контроль — и вот тогда бы Рамси точно бы разозлился. А ведь Теон мог бы отделаться ремнем и, может, парой-тройкой новых полос на груди — их и так уже много, и ничего бы не изменилось, если она бы покрылась еще несколькими. Он знал, что он Теон. Знал, что Грейджой. И помнил, хотя и смутно, что у этого имени было богатое предназначение до сих пор. Но светить своими знаниями перед лицом лорда означало неповиновение его воле, почти что самую настоящую измену. А потому Теон не спешил. Если кому-то из них придется угодить в грязь, то они увязнут в ней вместе — по уши, по самые подбородки; в глазах соберется пыль, губы жадно будут хватать воздух, и Теон поймет — бездны хватит и на двоих. Закон всегда верховенствует над умом и волей человека, даже если эти ум и воля больше этому человеку не принадлежали. Закон был писан — и писан для всех. В судную ночь даже лорду Рамси когда-нибудь придется склонить голову — а ведь он, думает Теон, даже сопротивляться не станет; обнажит свои клыки, посмотрит своим жутким взглядом — и даже судья тогда почувствует, как стремительно падает температура его крови, как она внутри него коченеет и твердеет, как глыба льда. А если бы лорд оказал сопротивление, его бы заставили склонить эту голову, да с такой силой, что под тяжелым напором эта шея просто бы хрустнула — и Рамси сломан. Но все не так просто. И Теон не хочет, чтобы просто. Сейчас он уже едва ли о чем думает. Мысли уже давно отошли на второй план, а на первый — похоть, которая держала в узде разумы и Теона, и лорда Рамси, хотя последний и предпочитал, чтобы контроль над рассудком оставался за ним. Но Теон понимал: человек от животного, в самом деле, ушел не слишком далеко. Человека хватает лишь на то, чтобы озвучить это желание, когда как зверь бы давно бы уже без церемоний налетел на свою суку, зажал бы кожу ее шею между своих зуб и истошно рычал. Пара мгновений — и сука понесла. А он никогда не понесет, хотя его лорд точно так же наваливается на него, своим мощным телом вдавливает его так, что Теон боится, что полы их просто не выдержат — и они угодят вниз, и несколько сотен пар глаз посмотрят и на них. Раньше несколько пар сотен ушей их слышали — это неизбежно, камеры между собой каждая связаны, и по ночам пленникам крайне не везло слышать вопли Теона, которые было крайне сложно отличить от течной сучки, и слова лорда, его сосредоточенное дыхание, которое всякий раз менял свою тональность и частоту — иногда слишком тихо, едва неуловимо, а иногда столь громко, что Теон боится, что камень на стенах просто рассыпется, и тогда бы им обоим пришлось отвечать перед лицом Древних Богов. Сегодняшней ночью Теон пожелал бы только одного: он так старательно и упорно заслуживал того, чтобы прямо сейчас, в эту минуту смотреть в глаза лорда Рамси, ощущать на своей коже этот жадный и колючий взгляд — в нем плещутся тьма и яд, мешаются с жадностью и неистовым желанием, и за всем этим даже порой приятно и любопытно наблюдать. Сам он всегда дрожит, скучный и неприметный, хотя и скрывать того не может, когда лорд Рамси уделяет ему внимание и дает кончить, или когда задевает внутри него то, что заставляет чувствовать вдвое больше — Теон и тогда не скрывает получаемого удовольствия и не прячет той боли, которую ощущает. Ему всегда интересно: а лорду хорошо с ним? Он же знает — а иногда и смотрит, — что лорд снимает девку, а потом неистово дерет в каждую из щелей. Как ни крути, у женщин их две. Теон смотрит и заодно чувствует скрутившую внутренности жадность: она острыми концами вошла в грудь, смешавшись с жарким чувством, переполняющим его тело во мгновение, когда Рамси изливался в шлюху и сдавленно дышал. И, кто знает, может быть, в эту самую ночь она понесла ребенка, юного Болтона, обреченного на то, чтобы жить и содержаться не на глазах отца. Теон громко усмехнулся мысли о том, что таких наследничков у лорда должно быть уже несколько, и поежился. А что должен был сделать он еще очень давно, чтобы лорд оставался им доволен? Сейчас это неважно. Неважно, потому что ввалившийся в его берлогу лорд Рамси не настроен на откровенные разговоры. Да Теон бы умер сотнями лун раньше, чем выпытал из господина хоть одно слово, напрямую касавшееся его самого. Они никогда не разговаривали близко. Они говорили много: о преданности, о доверии, о предательстве и искушении так много раз, что Теону порой чудилось, что его общество вовсе не претит лорду. Он выглядит таким уставшим, оттого и уязвимым, и Теон понимает: перед ним обнажаются точно так же, как и он, — до костей. И даже в словах никто больше не нуждался. Сейчас — это как раз время, когда слова излишни. Чесать свое нёбо языком, как говаривал один из его стражников — ныне пошел на корм собакам, стал непригоден для службы лорду, — это дело занятное, но всяко страшнее, когда за тебя могут сказать твои глаза. И, кажется, глаза стражника как раз все и сказали — лорд Рамси наверняка еще и на милость пошел. Сегодня никто не заговорит о взаимном доверии, равно как никому не придет в голову мысль о том, чтобы предать это доверие. В их тандеме оно устоялось — шаткое, хлипкое, слепленное из глины и измаранное в крови. Клятва звучала и до сих пор эхом отдается внутри черепа Теона: «Вонючка принадлежит Рамси, а Рамси — Вонючке. Так будет всегда». Так будет всегда: Вонючка выше Теона, Вонючка плетется за лордом Рамси, пока тот стягивает на его шее кожаный поводок и заставляет ползти по лестнице до тех пор, пока кожа на коленях не сотрется в мясо. И, так уж вышло, Теон упал с этой лестницы, поэтому он ниже Вонючки. А Вонючка не торопится прильнуть к земле окончательно. Лорд Рамси садится на землю рядом с ним — он не ежится, ему не холодно, и он никогда не дрожит. Может быть, кровь в нем сама по себе такая — ледяная, как капли ливня, и наверняка соленая, как море. Свою кровь Теон пробовал только на своих губах — она была вопреки всему сладкой, и лорд вовсе не отказывал себе в удовольствии упиться ею вдоволь. Сейчас лорд смотрел прямо на него. Луна освещала его лицо, и на нем Теон различал что-то еще: возможно, им не придется сегодня разговаривать. Он смыкает веки инстинктивно, подобно загнанному в глубокую пещеру животному. Он привык чувствовать себя добычей, но ничего не мог поделать со своим телом — оно больше ему не подчинялось, напоминал он себе. Но лорд Рамси начал не с удара. Обычно все начиналось с хлесткой пощечины, а потом, скрутив безвольные руки за спиной, лорд вынуждал Теона отвернуться и опуститься на живот. Потом лорд не стеснял себя в движениях и не ограничивал себя в своей свободе: если он бил, то бил сильно и больно. Одной из частых практик, которая была уже очень давно облюбована лордом, был воск. Рамси наверняка нравилось наблюдать за тем, как горячие капли стекают на кожу, а также за тем, как потом эта кожа начинает бугриться и пузыриться, словно вот-вот лопнет. А еще лорд любил бить сильно и по живому, тому, что еще упрямо дышит без каких-либо препятствий. Так, чтобы Теон не мог даже пикнуть, не говоря уже о том, чтобы воспротивиться. Лорд знал, как причинять боль, и это делало его в глазах Теона чудовищем страшным и не менее таинственным, как те же снарки, о которых рассказывала старуха из обрывков его памяти. Но сегодня лорд смотрит на него крайне странно. Крайне странно даже то, что сначала Рамси заставляет Теона усесться на стол, а после, неторопливо и даже с какой-то педантичностью, о которой Теон слышал только из рассказов и которая, как он думал, касалась только заточки собственных ножей, развязывает ему пояс на штанах, что были велики Теону на два размера, и легонько приспускает их вниз, тем самым обнажая смиренную плоть — она давно не подчиняется своему владельцу и слушается только голоса лорда. А лорд им очень недоволен. Обычно, уходя, он бросает короткое: — В нашу следующую встречу ты должен быть готов полностью. А иногда не говорит ему даже этого, справедливо полагая, что Теон должен понять все и без слов. Но сегодняшняя встреча, столь же ожидаемая, как и ей предшествующие, не сопровождалась никаким желанием — вот уж лорд огорчится и накажет его. Точно пустит на корм собакам и решит, что Вонючка при жизни был не достоин роскоши в лице собственной могилы. Но сейчас все иначе. Голос Рамси усталый и мягкий: — Ты не хочешь. Теон дрожит. Чувствует, как его огрубевшая и заледеневшая кожа без остатка покрывается мурашками. Рамси поглаживает его колено и повторяет уже голосом твердым, даже скорее надрывным: — Ты не хочешь! У Теона губы дрожат. Он не знает, что делать: трясти головой или плакать. Он дрожащей рукой — и даже тем, что от нее осталось и все еще функционирует — пытается дотронуться до себя, впервые за долгое время он пытается ублажить себя и заставить себя хотеть. Но жесткая кисть лорда, сдавившая его собственную, не давшая даже коснуться, остановила его. — Нет. И Теон едва успел отреагировать, когда влажные и горячие губы лорда сомкнулись у основания его члена. По нему тут же прокатилась волна жара, и в паху сразу же образовалась невыносимая ноющая боль, но эта боль приятная, она как никогда скоро становится сладкой, и Теон, извиваясь, издает низкое мычание. Однако стиснуть зубы он не может, потому что Рамси отстраняется и смотрит ему в глаза. В его взгляде нет осуждения, но в глазах плещется блеск — то ли от луны, то ли это был его собственный блеск. — Этого ты добивался? Хотел усадить своего милорда на колени? Теон был слишком сосредоточен на тех ощущениях, которые казались ему отдаленно знакомыми, и вовсе не на том, что успел ему сказать Рамси, который гладил его плоть, размазывал слюну по головке и надавливал на нее так, что Теон оказывался в шаге от того, чтобы потерять над собой контроль. Но он помнит: он не принадлежит себе давно. Нет и уже не будет никакого контроля. Ему задали вопрос, а он едва может лепетать: — Н-нет, милорд. Вонючка полностью Ваш, милорд. Он н-никогда бы не… Рамси жестко вонзил ногти в плоть, с силой оттянул головку. Прорычал: — Заткнись. Теон повиновался, прежде чем до ушей донеслось тихое, едва разборчивое: — Тяни меня за волосы. Ты же так этого хочешь, моя настырная Вонючка-сучка. Лорд Рамси прав. Теон хочет. Хочет, но не может. Он так и говорит: — Нет, милорд, Вонючка н-не… Но лорд теперь стягивает его кожу уже на бедре — наутро там точно останется синяк. Или, в лучшем случае, ощутимый и болезненный след. Рамси потом обязательно с наступлением рассвета даст распоряжение о том, чтобы лекари явились к Теону: растерли спину заживляющей мазью, напоили маковым молоком и позаботились о том, чтобы он дышал. Рамси молился на него. Это известно. — Не Вонючка. Теон. Теон Грейджой. Теон плотно сомкнул веки, смаргивая предательскую влагу, скопившуюся внутри них. Он много раз плакал перед лордом и много раз страдал от боли, которую оставлял за собой лорд. — Повтори. Теон поднял в воздух руку — и та замерла, закоченела, стала частью атмосферы. Но рука Рамси вернула ему ощущение гравитации. Пальцы лорда оставили и на ней следы, правда они сойдут уже к утру или к полудню. — Повтори. Ну же! Теон силится разомкнуть губы, но те смыкаются вновь. Он испускает гортанный стон, когда горячая влажность рта лорда снова обволакивает его член. И на сей раз он вбирает его в себя полностью, и Теону на секунду показалось, что перед ним — вовсе не человек, а змея. — Я-я… Теон. Теон Грейджой. — Я знал это. Знал, что ты та еще лживая скотина, — и с этими словами Рамси еще яростней, еще неистовей продолжил буквально трахать себя в рот. Теон так и ничего не сделал, равно как и не расцепил их с Рамси пальцев — своих-то он давно уже не чувствовал. И тогда Рамси снова взял контроль, даже будучи в таком унизительном положении. Он просто заставил Теона вцепиться в свои смоляные волосы, спутавшиеся, хранившие в себе пыль и север. — Тяни, сволочь. Тяни — тебе понравится. И Теон сжал их. Легко, на пробу. Возможно, даже максимумом своих сил — тех, что в нем еще были. Но он тут же резко отрывает Рамси от своего члена. Ненароком видит, как струйка слюны льется лиловым светом луны — и он заворожен этой картиной. Серебро плещется в глазах Рамси, в которых Теон смог все же разглядеть что-то похожее на влагу. Лорд плачет. Это так странно. Теон возвращался к этой мысли и был у ее средоточия до тех пор, пока голос не обрубил этот мираж: — Вот как. Не хочешь, значит? Противно? Теон мотает головой, как будто в лихорадке. Рамси скалится, поднимается с пола и садится рядом с Теоном. Тыльной стороной гладит небритую щеку, так ласково. Ласково до тех пор, пока ноготь не впивается в кожу еще более нежную и хрупкую, чем ту, рубцовую и грубую, на спине. — Я задал тебе вопрос, Перевертыш. Прозвище словно бы жгло нутро, но Теон подавил в себе рвущуюся эмоцию. — Я Ваш, милорд. Весь, без остатка. Голос стал увереннее, движения — наглее. Он накрыл ладонь Рамси, что все еще была у его щеки, своей собственной — и прижал, стиснув зубы. — Я Ваш, и никакая корона этого уже не изменит. Лицо Рамси просветлело. Казалось, будто бы он столетиями только одного и желал — слышать, видеть и знать, что ему принадлежат. Он же бережет Теона. Он бережет Теона так, как не сберег бы никто другой. — Ты был нужен ему не так, как сейчас нужен мне, моя Вонючка-сучка. И снова Вонючка! А куда пропал Теон? Ему же только позволили пойти с ними, протоптать эту лестницу — и все ради того, чтобы вновь угодить в пропасть? Он первым тянется к лорду за поцелуем. Теон уже давно прогневал всех богов. И сейчас, может, прогневает и самого Рамси, но он решил для себя впервые точно и бесповоротно: в пекло все. Абсолютно все. Они сталкиваются зубами. Это точно. Теон четко различает, как кровь — и его, и Рамси — мешается со слюнями, и это приятно — само по себе приятно чувство, это зыбкое ощущение того, как в груди рождается контроль. Они целовались так, словно бы каждый приносил жертву. Лорд, кто бы только мог подумать, слишком жаден до поцелуев. Теон возносит хвалу господу за вкус собственной крови. Рука его накрывает пульсирующий орган Рамси, сжимает его сквозь тугую ткань, пока сам Теон лихорадочно шепчет: — Берите меня, милорд. Берите меня. Лорд не оставляет его просьбу без внимания: — И возьму. Возьму все, без остатка. Сам процесс избавления от тряпок, что липли к разгоряченным телам и того и просили, чтобы быть наконец снятыми, был давно избит и выучен. Теону когда-то нравились прелюдии, но сейчас ему кажется, что они — пустая трата времени. Нетерпеливый. Теон нетерпеливый, особенно когда это касалось его лорда. Рамси усадил его на свои колени и охнул, когда в ягодицы Теона уперся его член, и тот поерзал, как бы устраиваясь поудобнее — но то был просто фарс. Ему нужно было выиграть время для себя. Ему придется совершить над собой огромное усилие прямо сейчас. — Опускайся, сученыш. И Теон повиновался. Ему не пришлось себя подготавливать сейчас. Он был выдрессирован так, что в его дырке мог поместиться только орган лорда — ничей больше. И Теон видел, что осознание этого отзывалось у Рамси новой волной возбуждения. Он такой же нетерпеливый. Почти ручной. Почти его. — Седьмое пекло. Целиком его. Теону нравится смотреть в глаза лорда сейчас. Он знает, какая мышца и в какой момент дрогнет. Он знает, что делает лорда сейчас таким счастливым, каким никогда не делала — и не сделает — никакая трактирная шваль. Трактирной швали следовало бы уяснить, вырезать прямо на обвисшей ее груди: «Рамси Болтон не принадлежит никому». Чтобы смотрелась в зеркало, терла впавшие щеки, драла на голове волосы, пока вспоминала о том, что. Что Рамси Болтон принадлежит никому, кроме Теона Грейджоя. Рамси Болтон принадлежит Теону Грейджою, и вовсе не Вонючке. И, кажется, он процедил что-то подобное вслух, если ощутил, как яростно нанизывает его на себя Рамси, словно запыхавшуюся бабочку на острие иглы, и шепчет ему о том, какая же он гнида лживая, морской лорденыш, Перевертыш и еще много кто. Теон поразился тому, сколько же, на самом деле, за его личиной скрывалось различных тварей, но Рамси почему-то вцепился в шкуру только одной из них — и ему почти удалось содрать ее полностью. Эта шкура знала и успела позабыть роскошь. — Разве он желал тебя таким? Разве мог он прикасаться к тебе вот так — и… И рука Рамси спокойно легла на его член, растерла по головке выступившую влагу — теперь Теон точно хочет, это известно. —...и не чувствовать отвращения? Кто этот он, почему желал, почему касался и почему с отвращением — Теон смутно понимает. Зато Рамси, по нему видно, понимал и знал все. В этих глазах искрилась боль. И зависть. Зависть была запрещена Вонючке, но Теон ее знал. А еще он, кажется, догадался. — Больше его нет. Есть только мы — ты и я, мой Теон. Это надо запомнить. Может, написать, и, просыпаясь, зачитывать это себе, как мантру, чтобы оно впиталось в кожу подобно фиалковому маслу, которым по утрам растирают лекари его испещренную спину, чтобы раны на ней не гноились и через них никогда больше не сочился этот самый гной. У него проблемы с памятью. — Прошу, милорд, скажите это еще раз. Рамси действительно посмотрел на него. — Ты и я, Теон. Останемся только мы. Теон двигается, насаживается яростно. Он догоняет Вонючку. Он почти что добежал до цели. — Вы и я, милорд. Останемся только мы. Надо это запомнить! Но память и разум подводят Теона. Всегда подводят. Воистину долгая ночь, думает он, когда чувствует, как пульсирует в нем обжигающее семя лорда. Он устало опускается Рамси на грудь — в такой позе и засыпает. Уже не чувствует, как цепкие пальцы зарылись в серебро его волос, и точно не слышит, как лорд увековечивает: — Мой. И не знает, что: — Только мой. Никогда не его. Кого его — так и неясно.

***

Он просыпается. Чувствует под собой что-то, что обволакивает его подобно меду, затягивает в пучину, как будто бы он был опущен на самую глубину Яшмового моря. Шелк. Шелк приятно пахнет. Слышать этот запах — значит жить, думает Теон, пока сворачивается в позу эмбриона и вдыхает запах, намереваясь слиться с ним в единое целое. А сам он чистый, вымытый, как новый. Лорд так щедр, так милостив! Он должен молиться на своего лорда — и он это сделает, только немного полежит еще, а потом, потом точно ринется в богорощу — молиться, молиться и молиться! Ему прежде не было так хорошо. Тревоги оставили его. Он поворачивается на другой бок — и смотрит в безжизненные глаза человека. Волосы кудрявые, вьющиеся, напоминавшие об осени. Глаза — серые. В глазах — страх. Теон на это смотрит. И не сдерживает крика. Он снова ощущает, как мороз собирается у него под ребрами. «Рамси Болтон не принадлежит никому. И даже тебе, Теон Грейджой». Но ты, Теон Грейджой, принадлежишь Рамси Болтону. Лорд Рамси возвращается в их общую постель глубокой ночью. Голос его убаюкивает. Пальцы больше не давят, больше не оставляют красные полосы. И это — странно. Закон был кован для каждого, думал он. Закон должен был все рассудить, считал он. Но почему закон утрачивает свою мощь, когда дело касается Рамси Болтона? До чего же чуждая ему политика — политика честности, доверия и преданности. Почему же то, что чуждо — оно так близко? И почему же так больно? Теон силится вымолвить: — Я видел голову. Чья она? Губы Рамси смыкаются у основания его уха. — Севера. Но Теон больше ничего не говорит: рот лорда накрывает его собственный, и снова — снова долгая ночь. А на Севере таких еще много.