Ваза его души

      Он разбит.       И душа его разбита. Вдребезги.       Он почти не спит ночами. То мучается от бессонницы, то от кошмаров. И непонятно, когда это всё началось. Когда он впервые проснулся посреди ночи в холодном поту от страха?        Он как сейчас помнит, как в тот момент лёгкие перестали работать, как он начал задыхаться. Сердце сковали железные цепи страха. Страха и одиночества. Такого одиночества, какого он не чувствовал давно. Такого одиночества, какого он боялся больше всего на свете. Одиночества, дарующего чувство собственной ненужности и бесполезности. Чувство слабости и беспомощности. Чувство собственной никчёмности.       Он уже не помнит когда начал ломаться. Не помнит, когда его начали ломать воспоминания о единственном человеке, что заставлял его чувствовать себя живым. Чувствовать себя человеком. Чувствовать себя нужным, но не как расходный материал Портовой Мафии, а как личность. Личность, всецело принадлежащая ему.       Он уже не помнит, как справлялся первые два года после его ухода из организации. Наверно, просто не принимал этого факта. Отрицание даровало спокойствие. Отрицание даровало смелость. Счастье ведь в неведении? Отрицание – всё равно, что неведение. Но даже оно со временем проходит. Отрицать что-то вечно - невозможно.       Его отрицание длилось слишком долго, а потому осознание стало особенно болезненным. Особенно убийственным.       Вместе с осознанием и пришли все его смертные муки, а принятие прибавило к ним пустоту.        Приняв уход любимого и ненавистного ему человека, он стал той самой куклой, что когда-то создали учёные. Потеряв то, что было ему дорого, он стал тем, кем его делали изначально. Он стал жалкой машиной для убийств.

***

      Весна в Йокогаме. Весна в Японии. Идут затяжные дожди. Дожди, что даруют кому-то грусть и уныние, а кому-то спокойствие. На улице пахнет чистотой и свежестью. Однако пустому не понять, как другие способны чувствовать, как способны ощущать нечто прекрасное. Пустому не понять, почему одни люди так любят дождь и грозы, а другие их просто ненавидят.        Кажется, он тоже когда-то ненавидел дождь. Когда-то давным-давно, там, где не было боли и страха, где были лишь лёгкость и спокойствие. Тогда, он ужасно ненавидел дожди. Одежда намокала во время заданий, а это было противно. Мотоцикл скользил во время езды, и даже управление гравитацией не спасало.       А ещё… Дожди любил он. Он мог часами говорить о том, какие они прекрасные, как хорошо во время них думается, как голова очищается от посторонних мыслей. Он часто шутил, что Чуе не понять этих ощущений, ведь он совершенно не умеет размышлять о прекрасном. А ещё, он любил говорить, что хочет совершить суицид под дождём, и он, наверняка, будет удачным. Он любил говорить, что под дождём наконец исполнится его мечта.       Для них любить противоположные вещи было нормально. Противоположности схожи. Противоположностей как магнитом тянет друг к другу. По крайней мере так казалось Чуе…       Неужели он всегда был наивен? Неужели он всегда ошибался? Неужели Дазай был прав во всём, в том числе и когда говорил, что он лишь глупый щенок, невероятно преданный Порту, и бесспортно повинующийся всем его приказам?       Одинокая слеза скатилась по подбородку и упала на землю, в полёте слившись с дождём. Он давно не плакал и, кажется, разучился это делать но… Но сегодня можно.       Сегодня у него первый выходной после двух недель каторжной работы. Сегодня у него первый выходной после двух недель переговоров с Боевым детективным агентством. И с чего боссу в голову взбрело объединиться с ними? Не понятно…        В теорию о том, что Мори и Фукудзава – женатики, он не верит. Он больше не верит, что противоположностей тянет друг к другу. Он больше не верит в любовь.  — Чуя-сан, – часто говорит ему Акутагава в последнее время, – вам бы развеяться, завести любовника или любовницу, поставить на хоть какую-нибудь отношения.       Накахара на это лишь смеётся. И казалось бы, чего тут смешного? Ничего. Это нервное.  — Чуя, тебе бы расслабиться, взять отпуск, отдохнуть в кой-то веки. Так и до переутомления дойти можно, – пытается уломать своего воспитанника Анэ-сан. Бесполезно. Он непреклонен. Он знает, что она просто хочет, чтобы он случайно в кого-то влюбился. Чтобы проснулся после долгого кошмара, от комы, в которой он застрял.       Но для него больше не существует реального мира.       Для него существует лишь боль, которую приносит любовь. Боль, с которой он живёт уже четыре года. Боль, от которой он устал.       Устал до такой степени, что порой хочется уподобиться бывшему напарнику и предпринять попытку покончить с собой… Но он держится. Он слишком предан мафии. Он не отнимет у неё слишком важный актив. Но он будет разрушать его. Разрушать себя.       Чем он и занимается последние полтора года.       Теперь перчатки на его руках помогают не только сдерживать силу, но и скрывать многочисленные шрамы от порезов и ожогов. Порезов, оставленных кинжалом, подаренным когда-то Осаму. Ожогов, оставленные от сигарет. Любимых ментоловых сигарет Осамы. Тех самых сигарет, запахом которых он пропитывает свою одежду. Пропитывает, чтобы хоть иногда чувствовать себя живым. Чтобы хоть иногда засыпать… хотя бы на пару часов.       Когда он впервые причинил себе боль? Этот момент остался для него размытым пятном на чистом полотне памяти. Он тогда потерял слишком много крови, неудачно порезал руку. Хорошо, Акутагава должен был занести ему документы.       А может быть и не очень хорошо…       Не найди его Рюноске тогда в луже собственной крови в ванной, он бы, вероятнее всего, умер. Умер, и все его страдания прекратились. Он бы умер, и воспоминания о счастливом прошлом не терзали бы его ночами. Не душили бы, не разрушали.       Но Чуя не имеет права даже на смерть. Чуя вообще не имеет права ни на что.       По щеке скатилась ещё одна слеза. Он не имеет права плакать. Но сегодня можно. Сегодня ему исполнилось двадцать два года. Надо отметить.

***

      В доме у Накахары царили привычный порядок и мёртвая тишина. Но что-то в этот раз определённо было не так. Пахло как-то не так.       Войдя домой парень первым делом снял любимую шляпу и плащ, убрал их по местам.        Услышав тихое копошение в недрах своей квартиры Чуя напрягся. Праздновать он никого не звал, не хотел шумихи, голова болела и без неё. Да и ключа от его дома не было ни у кого. Ни у кого кроме…       Влетев в гостиную, Чуя впервые за долгое время почувствовал себя по-настоящему живым.  И это было не то ощущение жизни, какое даровало острое лезвие при прикосновении к коже. Это была не та жизнь, которую он ощущал, когда кровь вместе с болью покидала его тело. Это была не та жизнь, что позволяла ему забыться, позволяла перестать думать. Это было нечто другое. Может это вовсе была не жизнь. Но это заставило Чую почувствовать себя по-настоящему счастливым.         Приготовленный для обороны нож выпал из руки. Слёзы водопадом полились из глаз. На него разом накатило множество забытых чувств. Говорят, человек, долго не испытывающий эмоции может умереть от шока, когда они возвращаются к нему. Тогда почему же он не умер сейчас. Неужели потому что страх и боль никогда не покидали его?        У открытого окна, с сигаретой в руке сидел Дазай.        Не тот Дазай, которого он видел в здании агентства. Не тот Дазай, что две недели только и делал, что шутил над ним тупыми шутками. Это был его Дазай…       Тот Дазай, которого запомнил Чуя. — Слизень, чего ты рыдаешь? – оторвавшись от своих размышлений и заметив хозяина квартиры спросил Осаму. На лице его не читалось ни единой эмоции.       Накахаре захотелось его ударить. Что он собственно и сделал. Но ведь пощёчина, это не удар? — Четыре года назад ты ушёл из мафии, мне ничего не сказал, а теперь заявляешься ко мне в квартиру. Как ты думаешь, почему я плачу? – голос его дрожал, но он должен был ответить. Просто должен был.       Вопрос был риторический, но Дазай решил на него ответить: — Потому что ты скучал и тебе было плохо без меня, – он затушил сигарету и отправил в пепельницу, стоящую на подоконнике.       Чуя хотел было огрызнутся на заявление бывшего напарника, но изо рта вырвалось лишь невнятное мычание, а потом всхлип. Он уткнулся лицом в жилетку самого любимого и ненавистного ему человека.       А Дазай смотрел на это и испытывал неизвестное до этого ему чувство. Чувство стыда.       Решение наведаться в гости к Накахаре пришло спонтанно. Просто в последнее время он слишком часто мелькал перед глазами и выглядел, мягко говоря, помятым.        Узнать, что у него произошло оказалось довольно просто. Акутагава с удовольствием вылил на бывшего напарника всё, что он о нём думает, как о человеке, при этом так удачно упомянув про своего нового наставника. Про то, что его новый наставник - сломанный чувствами человек.       Долго думать, что Рю имеет ввиду не пришлось. Осаму и сам тяжело переживал расставание с любимым. Просто виду не подавал.       Он всегда ощущал чувства не так остро, как другие люди. Если вообще из ощущал.       Но вот когда такой беспомощный и разбитый, как какая нибудь стекляшка, прижавшись к нему плакал его чиби… Учитывая что душа того действительно была разбита в дребезги… Чувство стыда Дазай испытал в полной мере, и сделал вывод, что повторения не хочет. Слишком это чувство липкое и противное. Слишком вязкое. — Эй, да ладно тебе. Хватит рыдать, – голос Осаму смягчился, перестал быть железным железным остриём разрезающим что-то внутри. Он стал каким-то… виноватым?       Дазай и чувство вины – несочетаемые вещи, однако…       Однако он оторвал Накахару от своего жилета, сел на диван и, усадив старшего к себе на коленки, посмотрел прямо ему в глаза. А в кофейных кратерах два небесно-голубых омута, полные слёз, показали искреннее раскаяние.       Дазай и раскаяние – тоже плохо звучит. — Ну всё, вытирай слёзки, я больше тебя не брошу, у меня даже повода не будет, – голос шатена бы непривычно мягким. — Так я тебе и поверил, – шмыгнул носом Чуя, – Ты всегда повод найдёшь. — У меня были основания уйти из Мафии.  — Я тебе просто надоел. Ты наигрался со мной и бросил. — Хочешь верь, а хочешь нет, но я всё наше расставание не переставал любить тебя.  — И спать с каждой встречной и поперечной, – Накахара хотел ему верить, очень хотел, но ему было страшно. Страшно снова оказаться преданным. Страшно, что об него снова вытрут ноги.       Страшно, пока Осаму не смахнул с его глаз слёзы, притянул к себе и поцеловал. Поцеловал осторожно и чувственно, не страстно, как у них это было раньше, а так, чтобы показать всю свою любовь, чтобы заставить его поверить. И, кажется, этого было достаточно.       Когда им обоим перестало хватать кислорода, Дазай разорвал поцелуй и прижал хрупкое тело бывшего напарника к себе. Он защитит его от этого жестокого мира. Он не наступит на те же грабли дважды.       Они сидели в тишине. Наслаждались присутствием друг друга. Они слишком долго ждали этого момента. — Осаму, ты правда больше меня не бросишь? – прервал тишину Чуя. — Обещаю, – тихо ответил Дазай, и это был лучший подарок на день рождения, что только могла подарить парню судьба. Это лучшее, что случилось с ним за последние несколько лет. Даже если бывший Тёмный вундеркинд Порта лжёт. Даже если он бросит его завтра же. Лучше этого момента не может быть ничего.       А Осаму не лжёт. Впервые за много лет он не лжёт, а действительно обещает. Обещает, что склеет вазу души своего мальчика. Вазу, которую он когда-то собственноручно разбил…