Лепесток зимнего цветка

      Снаружи лил бесконечный дождь, превращал мягкую землю в чёрную грязь. Сыро, мокро, холодно. Было часов семь вечера. Небо заволокло светло-серыми тучами, которые будто подсказывали, что непогода ещё долго собирается здесь хозяйничать.       От пронизывающей прохлады кости ныли. Было неуютно. Плечи Баки содрогнулись из-за очередного приступа кашля.       Откашлявшись в сотый раз за день, Барнс по привычке сплюнул цветочный ком куда-то на пол палатки — от настоящей «палатки» здесь одно название — так, крыша над головой.       Как же это надоело.       Неделю назад Джеймс Барнс думал, что кашель он подхватил из-за плохой погоды, что это обыкновенная простуда, ничего необычного, скоро пройдёт. Но если бы это было так просто. Когда Барнс впервые увидел кровь на руке, которой как-то прикрыл рот в момент очередного приступа, он испугался. Но ещё больше парень испугался, когда попытался разглядеть комки чего-то инородного, чего-то, что очутилось на его ладони вместе с кровью. Лепестки цветов; настоящие маленькие синие цветочки. Незабудки.       В первый раз увидев эту жуткую смесь, Баки всем телом почувствовал, как у него в груди бешено заколотилось сердце. Ему стало страшно. Цветы? Такое вообще может быть?       Он никому не хотел говорить. Ни врачу, ни товарищам в отряде. Даже Стиву.       Баки не хотел грузить друга лишними проблемами. Зачем? Разве это что-то исправит?       Парень сомневался, что врачи знают, что это за болезнь. Поэтому он не говорил. Терпел. Подавлял приступы кашля, когда вокруг было много людей.       В груди что-то болело. Будто бы разрезало изнутри. Цветы не переставали появляться. Так странно: такие красивые цветы в такой кровавой смеси. Если это просто чей-то оксюморон — для Баки это было чем-то отвратительным.       После впервые увиденных кровавых цветов на своей руке недопонимание сменилось шоком. В голове Барнса всплыла картина, как во время посиделок у костра поздним вечером где-то месяц назад сослуживцы травили байки, рассказывали разные истории. И один солдат, Эдвин — кажется, звали его именно так — рассказал какую-то байку про неизвестную болезнь.       «Ханахаки». Одно слово разом ударило молотком по голове.       «Да быть такого не может. Это же выдумка» — кто угодно на месте Баки отреагировал бы таким же образом.       «— Ханахаки поражает тех, кто безответно влюблён. Несчастные эти поражённые...»       «—...Но в итоге тебя либо задушат цветы, захватившие твои дыхательные пути, либо влюблённое сердце просто не выдержит и остановится.»       Что? Баки Барнс влюбился? Да он ни за что не поверил бы себе в первую очередь. Да, ему нравилось заигрывать со многими девушками до того, как парень попал на фронт. Но это никогда не было чем-то серьёзным. А сейчас разве много девушек в его окружении? Если не в девушке дело, то в ком?       Ответ и на этот вопрос не заставил себя долго ждать после переваривания собственного диагноза. Стив, мать его, Роджерс. Он так сильно изменился. Его изменили. И чувства Баки к нему тоже изменились. Или Барнс просто их пересмотрел? Может быть, он уже давно воспринимал Роджерса больше чем просто друга? Только последний никогда об этом не узнает. Нет, не должен.       У Стива Роджерса есть Пегги. Здесь, в армии этот парень повстречал любовь всей его жизни. А Баки? А Барнсу остаётся лишь задыхаться из-за противных кровавых лепестков. Баки теперь ненавидел цветы. А как иначе можно относится к тому, что тебе приходится выплёвывать каждый день, окрашивая густой краской из собственной крови?...       По иронии судьбы и Барнс, и Роджерс служили в одном месте. Вот, что значит выражение «судьба-злодейка»: каждый день Баки приходилось находиться рядом с тем человеком, в которого он безумно и безответно влюблён; каждый день он смотрел на высокого, подтянутого, действительно красивого, благородного Стива.       Хватило бы Баки смелости признаться Стиву в своих чувствах? Нет, потому что он навряд ли бы в ответ получил взаимность; нет, потому что его признание могло бы порушить всю их дружбу.       Из-за этого парня теперь скручивали приступы кашля. Благо, если никто не видел: Баки мог позволить буквально обхватить, обнять себя руками за грудную клетку, снова и снова выплёвывая кровавые цветы. Они неприятно щекотали горло, вызывали рвотный рефлекс, кололи лёгкие изнутри. Нет, он всё равно не признается.       Со временем Барнс научился практически полностью прятать и скрывать свои припадки от глаз остальных. Надеялся, что Стив тоже никогда об этом не узнает. Иначе как ему объяснять?       «Здравствуй, Стив, я люблю тебя и из-за этого постепенно умираю, пока» — как-то так?       Каждый раз, прокручивая это в голове после очередного сплюнутого цветка, Баки до боли в глазах зажмуривался, упирался в стену позади затылком. Снова до боли. Если есть боль, то пусть она будет везде.       Задумываясь о том, почему именно он, Барнс раз за разом приходил к выводу, что он больше бы удивился, если бы он не заболел ханахаки. Но а сейчас-то что делать? Баки на взаимность рассчитывать не собирался.       Он не знал, как объяснить то, что чувствует к Стиву. Роджерс для него был лучше всех остальных. Роджерс красиво и очаровательно улыбался. Роджерс был таким живым и обаятельным. Роджерс был близким другом, пусть они раньше, особенно раньше, могли не видеть друг друга по несколько дней. Но всё равно — лучше Стива уже не будет никого, выше и важнее Стива в жизни Барнса не будет ни-ко-го.       Дни сменяли друг друга. Каким-то вечером Баки сидел под таким же грустным, холодным дождём рядом с высокой сосной на старом пне. Отряды нынче расположились в лесу. Стив днями пропадал в палатке «верхушек», зависая над огромными картами, строя и разрабатывая стратегические планы. А Барнс наблюдал за его периодически передвигающейся туда-сюда по разбитому лагерю фигуре и грустно, задумчиво ухмылялся.       Ох, Стив, Стив. Ещё ведь не знает, что случилось с его другом. И лучше бы никогда не узнал.       В этот вечер Баки тоскливо окинул взглядом сидевших вместе с ним в палатке ничего не подозревающих солдат. Сапогом парень смешал сплюнутые цветы с землёй. Чтобы ни у кого не возникло никаких вопросов вообще. Он схватился за края распахнутой куртки, заворачиваясь в неё, плотнее прижимая ткань к телу, чтобы не замёрзнуть.       Почему Барнс не мог самому себе помочь? Почему никто не мог что-то сделать? Только Стив на это был способен. Но он тоже не мог.       Роджерс сейчас буквально бегает по лагерю, оценивает потери после недавнего боя. И ведь совсем не знает, что укутавшийся в куртку Баки тихо покашливает. И от этого боль в лёгких совершенно не утихает. Барнсу хотелось закурить: парень в данную минуту всё готов был отдать за добротную сигарету, за одну из тех, что водились в командирских карманах. Задыхаться от сигаретного дыма куда лучше.       Он перевёл взгляд за пределы импровизированной палатки, в которой находился. И — ну конечно, что же ещё мечтает увидеть безответно влюблённый и из-за этого страдающий во всех смыслах человек? Своего возлюбленного, мило болтающего с Пегги.       Пегги красивая. Баки понимал, почему Стив влюбился именно в неё. Если Барнс был бы на месте Роджерса и ему бы пришлось выбирать, он тоже выбрал бы Пегги. Баки вообще сомневался, что его когда-нибудь кто-нибудь сможет выбрать. А теперь тем более уже видимо никто и никогда. Тут либо Стив, либо Смерть. А перевозчик душ на тот свет уже бессознательно маячил в мыслях.       Кадык Баки дёрнулся. Он отвернулся, коротко кашлянул.       Через пару минут часть плотной ткани, которая служила входной дверью, приподнялась и на пороге оказался Стив. Он улыбнулся — улыбка идеальна, как и всегда.       — Сегодня на ужин много телятины прислали сверху. Поедим вместе?       Роджерс так спокойно и беззаботно это произнёс. Складывалось впечатление, что перед Барнсом стоял человек, не знавший забот вообще. Стивен в принципе практически всегда старался быть на позитивной волне. Искал хорошее даже в самой крохотной и незаметной мелочи. Чего не скажешь про Баки — да уж, попробуй тут поискать хорошее, когда цветы из лёгких скоро словно в мозг переберутся. Ну, как минимум, перекроют тебе кислород навсегда.       — Конечно, — стараться делать вид, что всё совершенно как обычно, невероятно сложно; Баки думает, что он к этому приловчился. И в мыслях не было, что Роджерс может догадаться о том, что что-то идёт не так.       Стив в свою очередь развернулся таким образом, будто приглашал выйти и прогуляться с ним. Да так оно и было. Барнс это расшифровал верно.       Снаружи моросил дождь. Не такой жестокий, не такой сильный. Но каждая капля отражалась на коже маленькой иголочкой. Баки оглянулся: на западе и на востоке от их импровизированного палаточного городка располагались всё те же своеобразные кусочки леса — это не полноценный лес, а как будто его клочки. Вот, что оставляет человек на территории, где ему удалось похозяйничать.       — Как там дела? — спросил Баки, имея в виду расшифровку карт других местностей, которой был занят Капитан Америка.       — Да уж, ты даже не представляешь, какая там интересная картина получается, — ответил Стив, почесав затылок.       Уж лучше бы Баки представил эту самую интересную картину, которая складывалась на картах, чем картину собственной смерти.       — Я уверен, что ты со всем справишься.       — Да, Пегги мне помогла, направила поток мыслей в нужный путь.       Чёрт. Цветы внутри будто реагировали на произнесение имени той, в которую был влюблён Капитан. Баки почувствовал накатывающий очередной приступ кашля. Он как можно плотнее прикрыл ладонью рот, чувствуя лепестки цветов, которые щекотали горло и ротовую полостью изнутри.       Чёрт. Только не сейчас. Только не сейчас.       — Бакс, что с тобой? — сделав пару шагов вперёд, Роджерс обернулся. Лёгкая радость на его лице сменилась беспокойством. Он не помнил, чтобы Барнс был предрасположен к такому сильному кашлю. И давно ли он так кашляет?       Но дальше — хуже. Капитан увидел то, что, по мнению Баки, он не должен был видеть никогда. По руке, плотно прижатой ко рту чуть ссутулившегося из-за приступа кашля Барнса, текла струйка тёмной крови.       — Чёрт, Бакс, — Стив сделал пару шагов в сторону друга, схватил его за плечи, — что с тобой? Это что, туберкулёз?       Барнс не мог ответить. Кашель, цветы не давали ему это сделать.       — Пойдём в палатку.       — Нет, — не нужно, чтобы об этом ещё кто-то узнал. Баки, нашарив глазами небольшое крепкое бревно, которое лежало на лесной территории под высоким деревом, поспешил в его сторону. Ничего не понимающий Роджерс последовал за ним.       Кое-как Барнс сел. Он тряхнул рукой, в которой скопилась уже горсть синих цветов. Струйки крови пришлось вытереть о траву.       — Ты шутишь что ли? Что это за хрень? — ничего не понимающему Стиву пришлось только развести руками и с болью продолжать смотреть на съёжившегося друга.       — Не поверишь, это ханахаки, — голос Баки стал сиплым. Где-то в горле замаячили новые цветы.       — Что ещё з... — Роджерс осёкся. Он вспомнил. Он вспомнил тот самый вечер у костра, на котором парни травили различные байки. Вечер у костра, где был и Баки.       — Не может быть, Бакс, это же просто легенда.       — А ты думаешь, что легенды когда-то не были правдой?       Стив не знал, что делать. В его голове прокручивались картинки. Костёр. Ужин у костра. Байка от Эдвина. Разве эту хрень тот солдат не сам выдумал? Ах точно, какая-то легенда. Японская, что ли, легенда. Но тогда почему эта легенда сейчас убивает его друга, его лучшего друга?       Но в этой легенде были не только цветы и кровь. Фигурировала ещё и неразделённая любовь.       — Стой, чувак, как, как же так?       Роджерс поспешил опуститься рядом с другом, тоже сел на бревно.       — Вот так вот получилось, Стив, я сам не знал, что это произойдёт именно со мной. И самое паршивое, что здесь уже ничего не сделаешь. Времени нет — ни у меня, ни у...       Снова кашель. Снова рука тянется прикрыть рот. Когда Баки откашлялся в очередной раз, Роджерс перехватил руку друга. Он не верил своим глазам: вниз по руке растекались тёмно-красные струйки, а прямо в середине ладони лежал комок из мелких цветов. Незабудки.       Стив не сразу об этом догадался, но Баки кашлял незабудками неспроста. Цвет лепестков напоминали оттенок глаз Роджерса, а серединка — цвет его волос. Как же иронично всё получается.       Роджерс ничего не мог сказать. Он лишь смотрел на чужую руку, которую сжимал своими пальцами. На цветы и на кровь. В его голове было пусто. В его голове гудело. В его голове не было ничего кроме раздирающего горло и лёгкие кашля Барнса.       Он даже не заметил, как Баки склонился, спрятав свою голову словно страус между своих рук, упирающихся в согнутые колени. Из-за этого его кашель звучал приглушённо. Он зажмурил глаза. Во рту был противный привкус крови. Цветы вновь и вновь карабкались вверх из лёгких. Голову пронзила резкая боль. В ушах звенело.       У Баки уже не было сил кашлять. У него уже не было сил ни на что. Он способен был лишь ощущать поднимающиеся по горлу незабудки и распускающиеся в лёгких новые и новые их корни.       — Знаешь, Бакс, я — Капитан хотел было разрушить несколько минутную тишину, развернувшись в сторону затихшего друга.       — Бакс?       Нет ответа.       — Баки?       Тишина.       Стив сжал чужую ладонь двумя своими. Никто не отвечал.       — Ты чего, Бакс, мы же...       Роджерс приподнялся с бревна, присел перед скрюченным, пытающимся закрыть своё лицо коленями другом. Ничего. Нет ответа.       Тогда светловолосый схватил Барнса за плечи, попытался растормошить. Может быть, Баки лишь уснул, может быть, Стив просто утомил его своими разговорами, хах, как же тут не уснёшь, пока и так после тяжёлого дня тебе ещё что-то про карты пытались рассказать?       Да, сейчас он проснётся, посмеётся над тем, что так неловко уснул; да, это же Баки, такой порой неловкий, родной Бакс, он же не может так просто взять и...       В ответ на попытки растормошить тело солдата безжизненным грузом свалилось на землю.       — Бакс!       К сожалению, как бы громко ни кричал Стив, его крик не мог вернуть грузившуюся в лодку Перевозчика душу Барнса.       Из приоткрытого рта вылилась последняя струйка крови, показались лепестки цветов.       Капитан посмотрел на лицо уже мёртвого друга, которого забрала такая безжалостная болезнь. Барнс, видать, в последний момент успел немного приоткрыть измученные глаза. Теперь такие стеклянные, неживые.       Стив Роджерс не понимал, почему эта болезнь оказалась не выдумкой, а реальностью.       Он не понимал, почему эта болезнь коснулась и забрала Баки.       Он не мог себе объяснить, почему именно из-за него Баки умер. Баки умер. Баки умер. Его больше нет. Настолько смелого, живого, радостного, чудесного человека убили цветы.       Нет.       Стив отказывался в это верить. Нет. Почему, почему он ничего не замечал? Почему?       Неужели...       Неужели Баки Барнс умер... из-за него?