Единение

      Нет ничего лучше, чем сидеть вдвоëм у неработающей батареи и прижиматься друг к другу обнажëнными спинами, пока мир за окном совершает суицид. Нагота считается у них за грех, но завëрнутый в свой элитный кокон (который, однако, не позволяет переродиться в прекрасную бабочку) человек убивает подчистую весь город, с особым цинизмом уничтожив слабых, и себя вместе с ним. Я никогда не видел, чтобы самоубийства совершались без одежды.       Когда ты впервые взяла меня за руку, я подумал, что умру. Все чувства мира слилились воедино, слились в моëм маленьком, сотни раз распятом тельце, и по мириадам нервных клеток растеклись струйки фейерверков этих чувств. Мыслитель, эстет или ещё какой-нибудь циник назвал бы это катарсисом - а я склоняюсь, что для описания необузданной эйфории жизни лучше всего подойдëт слово "оргазм". Потому что при последующих прикосновениях твоих шëлковых, почти безжизненных пальцев ощущения повторялись вновь и вновь.       Глаза твои светились блазарами, когда мы пили крепкий кофе, сидя в сыром и неуютном подвале полуразрушенного особняка наших стремлений. Ты снова держала меня за руку, я снова обнимал тебя взглядом. Ты сняла свои тесные туфли. Конъюгация душ затянулась, синкарион никак не хотел делиться. Одновременно из наших кружек упала последняя капля, и тогда я понял - мы теперь часть друг друга.       Мы ходили по ночной набережной назад и вперёд; смотрели, как по ту сторону моста просыпаются блуждающие огни ненадëжных человеческих жилищ, как слабый дым гуттаперчево тянется из ещë не раскрывшей всех своих секретов трубы давно заброшенного завода - то горели чьи-то мечты, принесëнные в жертву служителями храма или, как их называют многочисленные мечтолишëнные прихожане, хранителями города. Мы беззвучно, не привлекая внимания завистливых и холодных звëзд, смеялись, и сами небеса вторили нам - расступившись, как море перед Моисеем, давали нам увидеть далëкие и, казалось в те часы, такие достижимые зыбучие пески иных миров. Мы безудержно целовались, со страстью учëных изучая, что скрыто за горизонтом событий полуулыбки; наши языки, как языки огня в этих молодых и свербящих, сверкающих сердцах, сходили с ума в эвфемистично интимном танце. Кружись, кружись, кружись! Только для нас двоих в этом мире играет вальс, иррациональный вальс со сменами темпа, с твоим раскрасневшимся, запылавшим жизнью лицом, с нежными касаниями щëк, с чередованием функциональной и нефункциональной гармонии. Он резко обрывается на доминанте, когда ты, белая, лежишь на белом, и твоë белое лоно, твои белые чресла открываются миру моими побелевшими руками, спасшими тебя от кроваво-красного взора Луны.       Фата-моргана застилает то, что под полупрозрачностью прикрытых век стремится узреть грех.       Нет ничего лучше, чем сидеть вдвоём у неработающей батареи и прижиматься друг к другу обнажёнными спинами, пока мир за окном живёт своей беспорядочной и беспокойной, деспотичной и децентрализованной, стерилизованной жизнью. Я никогда не видел, чтобы самоубийства совершались без одежды. Как Адам и Ева потерянного поколения, мы будем первыми.