Немое обещание

***

      — Думаю, дальше разберешься сам.       Мурлычет, но в голосе отчетливо пробивается рычание непокорной тигрицы.       — Благодарю, домина.       Изумрудные раскосые глаза вспыхивают. Пышут то ли страстью, то ли презрением. То ли и тем, и другим. Она — невольная хранительница нашей тайны. Я чувствую проблеск опасности, но ты доверяешь ей даже больше, чем самому себе. Значит, доверяю и я.       Домина загадочно, почти по-кошачьи улыбается, а затем, мягко качнув широкими бедрами, удаляется прочь под тихий звон звеньев золотой цепи. Я остаюсь наедине с собой.       Вздох. Два едва слышных стука. И ты отвечаешь:       — Войдите.       Еще несколько вдохов. Собираюсь с духом. Следую указанию.       Ты оборачиваешься, встречая лунным светом в посеребренных глазах. И я уже не я.       — Просили зайти?       Звучу неестественно — иначе не могу. Но ты и так все понимаешь.       — Верно, — соглашаешься, бросая короткий взгляд за мою спину.       Стараюсь казаться собранным, но сгораю от одного твоего присутствия. Автоматическая дверь закрывается, блокируя путь к отступлению. Загораются лампы охранной системы, погружая нас в отдельный, отрезанный от цивилизации мир. Мир, в котором я готов провести вечность.       — Хотел обсудить завтрашний день, — произносишь твердо, будто не ощущаешь того же, что и я.       — Может, лучше сегодняшний? — Вызывающе приподнимаю бровь, зная, что тебе нравится.       На секунду улыбаешься, пуская в мое сердце ток. Но затем мрачнеешь, отчего тот же ток больно ударяет по венам.       — Мы договаривались, — напоминаю, пытаясь извиниться. — Ты обещал не упоминать об этом.       — Как знаешь.       Пересекаешь комнату. Обыденно убираешь со лба челку, но от меня не ускользает, сколько теперь тревоги в этом жесте.       — Если мы обсуждаем сегодня… Что может быть на повестке дня?       Дразнишь или правда не понимаешь?       — Ты.       Мы так легко меняемся ролями. Ты осознаешь, как много в этот хрупкий момент во мне от повелителя, а в тебе — от пленного. Но догадываешься ли ты, что лишь одного твоего взгляда достаточно, чтобы поставить меня на колени? И тогда все вернется на круги своя. Ты вновь станешь хозяином, а я — рабом.       Подходишь ближе. Душа в груди рвется на части. Невыносимо видеть отпечаток боли на твоем лице. Мне хочется протянуть ладонь и навсегда стереть эту жуткую маску, оставив лишь теплую мальчишескую улыбку.       — Тогда давай обсудим. — Твой тихий с хрипотцой голос рушит последние преграды.       Я делаю шаг и в безудержном порыве ловлю твои губы. Ты с готовностью отзываешься, пытаясь справиться с дыханием и собственными чувствами. Зарываешься длинными пальцами в волосы, вынуждая в очередной раз присягнуть тебе в верности. «В очередной» — это в какой? Десятый, сотый… тысячный? Неважно. Ты единственный человек, которому я могу и хочу принадлежать.       Бережно оглаживаешь уставшие после тренировки плечи. Едва касаясь, проводишь рукой по прессу. Помогаешь справиться с ремнями наручей, что подталкивает прижать тебя ближе.       Целуемся долго и требовательно, как в последний раз. Может, он и есть последний.       Я давно выучил урок: на этой арене я неизменно побежденный. Ты управляешь мной так искусно, что у меня не остается шанса противиться. Умело, как подобает истинному господину, заставляешь подчиниться. Я чувствую твою силу, стать. Власть в каждом жесте. Ты — истинный сын ланисты. С каждым днем я все больше убеждаюсь в этом.       Ты скидываешь с плеч тунику, обнажая гибкий и упругий торс. Я внемлю твоим невербальным приказам, не в силах оторваться даже на миг. Дышишь рвано и соблазнительно. Притягиваешь к себе. Вскоре ноздри дразнит знакомый запах оливок и свежескошенной травы. Завороженно наблюдаю, как масло медленно и тягуче, подобно патоке, разливается по твоему обнаженному телу, приглашая и дурманя.       И безумие окончательно накрывает нас обоих.       Жар проходит от головы до пят, когда ты впервые ощущаешь меня. Торжество безрассудства отчего-то не кажется грязным. Чудится, будто все происходящее — правильно. И что это только начало.       И ты, и я делаем вид, что не знаем о том, что нас ждет наутро. Я схожу с ума от того, как ты в беспамятстве кусаешь подушки и в отчаянье сжимаешь в побелевших кулаках простыни. Выгибаешься, прося о пощаде и моля о продолжении. Стонешь от боли и наслаждения, доводя меня до крайности. Давая мне все и даже больше. То, о чем не полагается даже мечтать.       Сладостная дымка похоти и удовольствия застилает глаза. Твой упоительно глухой стон ставит блаженную точку. Вуаль запретного желания укрывает нас обоих, пряча в тени ночи и друг друга.       Ложимся рядом и молчим об одном. Ты даруешь мне счастье наслаждаться тобой и дальше. Льнешь ближе. Касаешься ладонью щеки. Очерчиваешь большим пальцем подбородок. Твой взгляд обдает расплавленным серебром, и я вспоминаю. Однажды ты просил меня не влюбляться, но, как оказалось, я плохо держу обещания. Я хочу верить, что это единственная клятва, которую я нарушу в этих стенах.       — А если завтра… — все же начинаешь несмело, но я не хочу слушать.       — Завтра будет завтра. Пожалуйста, сохрани наш уговор. Не хочу думать об этом хотя бы сейчас.       Ты замолкаешь, и лишь тогда понимаю, что это не то, чего я хотел.       — Что будет завтра знает лишь Вселенная, — замечаю, чтобы хотя бы немного подбодрить. — Но знаешь, что на самом деле важно?       Боишься ответить, и я не могу винить тебя в этом. Вынуждаю взглянуть на меня. Ты, как никто другой, заслуживаешь знать.       — Важно, что теперь у меня есть еще один смысл вернуться.       Твой поцелуй обжигает шею, затем скулы. Я беспощадно тону в нем, желая стать с тобой единым целым. Опять. Снова. Навсегда. Я цепляюсь за него, как за саму жизнь. Может, он и есть жизнь? То, что выведет меня из зыбкой темноты завтрашней гладиаторской арены. Внезапно, я сам этому верю.       Засыпая, даю себе новое обещание: победу, если ей суждено свершиться, я посвящу тебе.