1944.

— теперь они делают все, что прикажет долбаный фюрер.

      холодный ветер пробирает до самых костей. он кутается в какое-то идиотское подобие куртки и смотрит на серое, затянутое тучами и дымом, небо. безумно хотелось отдохнуть. просто взять и упасть на эту сырую землю, потеряв сознание, и больше никогда не просыпаться. не в этом мире. не в этой ситуации.       он еле передвигал ногами, идя перед вооруженными солдатами. против них нет никаких шансов. сколько он уже не ел? только изнурял себя работой, которая целиком и полностью состояла в том, чтобы помогать фашистской германии, которая сейчас, кажется, одерживает верх.       — пошевеливайся, — говорит кто-то сзади, а для него — это пустой звук. он не понимает, что от него хотят. не хочет понимать. немцы — это самый главный его враг, а потому он не собирается подчиняться им, чтобы спасти свою жалкую тушку. умрет, но не станет работать на благо этих фашистов.       — к черту идите, — наконец произносит он, не узнавая собственного голоса. хриплый, тихий, какой-то уж слишком нездоровый. зрачки на пару секунд сужаются, когда парень из-за усталости не осознает, что говорит, а потом получает удар прямо в спину.       и ему не удается удержаться на ногах. колени подгибаются и он действительно падает на холодную землю, ощущая, как на позвоночник давит подошва военных сапог.       — отойдите от него. фюрер приказал привести его в целости и сохранности, — у парня голова болит от немецкого жаргона. в мыслях только одно: заткнитесь. его раздражает этот язык, раздражают эти люди. он хочет домой.       сяо — именно так звали дезертира — поднимает усталый взгляд на своего «спасителя». он отказывается верить, что эти люди являлись его союзниками. больно осознавать, что великий третий рейх превратился в фашистскую германию. во врага всего мира. з а ч е м?       — поднимайся, — наконец говорит «спаситель». ноги у сяо дрожат, но ему приходится встать. и так грязная одежда замаралась еще сильнее. противно смотреть на себя. однако, парень не дает себе слабости. смотрит лишь устало и спокойно, прекрасно понимая, куда его ведут. сначала — к фюреру, а потом на расстрел.       он был приближенным к самому вождю и так ужасно поступил с ним. предать барбатоса — это чистое самоубийство, но сяо всегда отличался излишним бесстрашием. он не собирался подчиняться тому, кто сжигает людей только за его принадлежность. это глупо. однако, сяо не без грешка.       поддаваться пропаганде — это нормально, понимать свои ошибки — великолепно. сяо целиком и полностью вверял свою жизнь вождю, но, увидев во что превратилась его родина, он не стал медлить. рейх проигрывал. и фюрер это понимал, но тщательно умалчивал. лишь когда алатус вернулся он увидел всю ту разруху, которую советы устроили на его родине.       тогда пришла первая мысль: германии не выиграть в этой войне.       и принимать нечто подобное было трудно, но ненависть к вождю росла. он никому не говорил, что советов уже невозможно сдерживать. не говорил сяо, что они обречены. сердце больно закололо в груди, заставляя парня нахмурить брови.       он ненавидел барбатоса.       ненавидел то, во что превратился рейх.       ненавидел себя.       носить свастику такое долгое время — позор, и дезертир рад, что больше не носит эту форму, однако его руки по плечи в крови. в своей, во вражеской, в такой липкой и противной, со вкусом металла и поражения.       домой хотелось еще сильнее. это не его родина, не его дом. хотелось в светлую и прогрессирующую германию, к его парню, друзьям и родителям.       родители… он надеялся, что отец еще жив. он тоже жертва пропаганды и большое количество вины на его же сыне.       он был слишком влюблен.       большая дубовая дверь со скрипом открывается, и сяо чувствует, как к горлу подкатывает ком, а глаза так и норовят наполниться слезами.       — сяо-сяо, — голос барбатоса больше не был таким желанным и прекрасным. это было уже не его божество, это был самый настоящий дьявол из преисподней, — не думал, что снова увижу тебя. оставьте нас.       — но, мой фюрер. он опасен! — возникает один из солдатов.       — он безоружен, сломлен и голоден. вы уверены, что представляет опасность? — «вождь» лишь тихо смеется и самонадеянно улыбается. однако, в его взгляде читалось что-то темное, злое. будто бы эти прекрасные омуты так и излучали ауру замедленной ядерной бомбы, четко давали понять, что сейчас не лучшее время для того, чтобы перечить.       какими бы приближенными не были эта четверка — фюрер уже никому не доверял. предательство сяо посеяло в сердце вечно спокойного и пугающего вождя семена сомнения. каждый прокол начал караться расстрелом. барбатос начал сдавать позиции.       солдаты достаточно быстро покидают кабинет главного, оставляя двух парней в загробной тишине. они лишь сверлили друг друга взглядами, пока янтарные глаза медленно не закрылись. сяо устал. как бы сильно он ненавидел своего бывшего партнера, организм не смог оставлять парня в сознании. голодный обморок.       уже, между прочим, не первый за последние две недели.       — все ведь было так хорошо… зачем ты заставляешь себя и меня страдать? — спрашивает барбатос, подходя к неподвижному телу. он поднимает бывшего солдата на руки и пугается, насколько легким стал его парень. он поджимает губы и укладывает брюнета на диван. его не волнует, что теперь форма в грязи, как и мебель. сейчас все волнение сосредоточено на том, кто построил мир внутри него и так же разрушил его своим уходом.       — мы оба обречены на погибель, — продолжает свой монолог фюрер, проводя огрубевшей рукой по скуле дезертира, — я хотел тебе сказать, но ты даже не стал слушать меня, сяо.       фюрер поднимается с колена и осматривает свой кабинет. в каком-то смысле алатус был прав: сейчас венти напуган до глубины души. его народ проигрывает. его правая рука предала его. у него не осталось никого, кто смог бы помочь выбраться из этого сумасшедшего мира, который барбатос создал собственными руками.       — отзови войска, — сяо приходит в себя достаточно быстро. усаживается на диване, игнорируя все воспоминания, которые связаны с этим кабинетом, — капитулируй.       — ни за что, — голос у венти дрожит. нет, он не проиграет. он будет идти по головам до самого конца.       — ты погубишь нас всех! у нас нет шансов победить, как ты не понимаешь? — голова трещит, но сяо все равно повышает голос, а потом рвано кашляет, когда голосовые связки начинают болеть.       — я не сдамся. мы практически выиграли! — венти поворачивается к нему. и только сейчас сяо замечает этот безумный взгляд парня. нет, это уже не венти. это на самом деле барбатос. он одержим своей идеей нацизма и, кажется, даже убеждения сяо не помогут, — они должны сдохнуть. понимаешь? все евреи подохнут от моей руки.       зрачки парня будто бы пульсируют. у сяо кожа мурашками покрывается, когда он видит такого венти. он замечает, как на светлом лице расползается улыбка, и венти разрывается на смех. но это не его смех. это чужой смех. барбатос не сумасшедший. однако, обстоятельства доказывают другое. фюрер окончательно повернулся на своей идеализации мира.       — советы подохнут, как мухи, и мир склонится к моим ногам. сяо, ты можешь достичь этого со мной. почему ты меня отталкиваешь?       — ты… ты сумасшедший, — у сяо зрачки сужаются. именно сейчас он жалеет, что остался наедине со своим… нет, это уже не его возлюбленный. это кто-то чужой, незнакомый. сяо был влюблен не в такого венти.       — да, я сумасшедший, но этот мир будет моим. представляешь? я смогу дать тебе все, что угодно. все богатства мира будут только нашими!       сяо впервые страшно. что несет этот идиот? да разве нужны какие-то богатства, когда ты буквально являешься врагом мира?! почему… нет, что случилось, что венти решился на это?       — убей меня, — в горле ком. и это единственное, что срывается с губ сяо, — застрели меня, как дезертира, я не буду жить с тобой в таком мире.       ч т о?       венти внимательно смотрит на сяо. убить? да запросто! он не потерпит отказов и неуважения.       — хочешь умереть? — голос на пару секунд тихий.       — хорошо! — а потом неожиданно веселый. но какой-то пугающий.       атмосфера давит.       венти достает свой пистолет и направляет его на сяо. сердце бьется как бешеное. не верится, что барбатос готов прибить своего же возлюбленного.       — встретимся в аду, сяо, — последнее, что слышит дезертир перед выстрелом. а потом боль. сильная. сяо даже не знает, от чего он умирает. от четкого выстрела в сердце или адской боли, которую нельзя ни с чем сравнить.       однако, его мучения недолгие. буквально через несколько секунд боль затихает. будто бы сквозь толщу воды слышна еще какая-то фраза венти и второй выстрел. опять в сяо?       однако, этого брюнет уже не знает. он не знает, что венти выстрелил себе в голову. вышиб себе мозги, не желая жить в мире, где нет его возлюбленного.       и таких «однако» можно рассказать еще слишком много, вот только мозг умирает уже через пять минут и этого времени явно не хватит, чтобы рассказать обо всем, что думал фюрер перед своей смертью.