coeur d'océan.

С каждым штришком карандаша на бумаге все заметнее проявляется мужское тело, ныне обнаженное, такое открытое и безумно красивое. Серёжа карандаш в руках вертит, взгляд поднимая на свою модель, оглядывает жадно-жадно, пытаясь зацепиться за какую-то деталь, что в работе не отразить нельзя: та же родинка на ключице или шрамик на колене, полученный Ваней ещё в детстве. Бессмертных в ответ глаз не поднимает, боясь с этим горящим взглядом столкнуться. Он в пепел превратится в ту же секунду, ей-богу. А ведь все началось с одной лишь фразы, произнесённой накануне, когда они на палубе рассматривали альбомы младшего: — Нарисуй меня, как одну из своих француженок. И кто такой Сережа, чтобы отказать в подобной просьбе? Они не заморачиваются с подготовкой, ведь все, что просит художник, — это раздеться. Дальше — дело времени. Карандаш скользит по бумаге, очерчивая подтянутый пресс, худые запястья. На шее сверкает драгоценность, кажется, подарок какого-то Ваниного знакомого. Голубой бриллиант в неравномерном свете комнаты переливается, выглядит ещё богаче. Серёжа, в глаза таких камней раньше не видевший, глаз не спускает с блестяшки. Но все мы знаем, кто ещё больше завладевает его вниманием. — Всегда картины пишутся так долго? — старший устал лежать неподвижно. Оно и неудивительно: все тело затекло, да и подобная поза кажется ему слишком…откровенной? И плевать, что он сам предложил. — Утомился? Мы можем закончить потом, если хочешь, — роняет короткий взгляд в зелёные глаза, возвращаясь к работе, слегка растрёпанную челку прорисовывая. — Если осталось не особо долго, то я дотерплю. Не терпится увидеть работу мастера, — снова эта его ухмылка, от которой земля из-под ног исчезает. Результат восхищает не только Ваню — картина изумительна. Столь красивым себя никогда не увидеть, ведь в каждый рисунок вложена частичка души художника. Каждая линия прочерчена с особой тщательностью, ни одной лишней тени, детали или чего-то подобного. Поразительно. Серёжа поразительный. И этот самый Сережа сейчас еле сдерживает улыбку, глядя на восхищенный блеск в болотных глазах парня. Тихое «спасибо» добивает окончательно. — Это прекрасно! Я даже слов не найду, чтобы описать свой восторг, — Ваня сейчас как маленький ребёнок, которому пакет конфет любимых подарили. Глаза горят неподдельным живым огоньком, щеки очаровательно покраснели. Чудо-ребёнок. Поэтому на такого грех не повестись. Особенно, когда он короткий поцелуй в уголок губ оставляет, неловкую улыбку скрывая. Бабочки в животе начинают кружиться в вальсе, кажется, сотый раз за четверть часа. — Ты ведь не возьмёшь плату в деньгах, да? — в ответ отрицательное мотание головой. — Жаль, мне хотелось заплатить. Твоя работа, правда, восхитительна, да и немало усилий было приложено. — Ты прав, Вань. Деньги мне не к чему. Но если очень хочешь отплатить за услугу, сделай это другим способом? — одно подмигивание со стороны Сережи, чтобы пазл в голове сошёлся окончательно. Причем оба прекрасно понимают, о чем речь. И не то чтобы они сильно протестуют. Пешков в очередной поцелуй вовлекает, на этот раз более развязный, медленный. Распаляет всячески, по нагому телу холодными пальцами водит, позвонки считая. Диванчик, доселе казавшийся маленьким для двоих, сейчас является единственным спасением. Бессмертных за собой Сережу утягивает, на мягкую поверхность плюхаясь. Последнему жарко даже в тонкой рубашке, плечи еле прикрывающей, поэтому избавиться от ткани хочется побыстрее. Такая оплата за работу, хотя по факту это даже не было ею, ему очень даже нравится. Ваня вперед тянется, почти касается чужих губ и смотрит, смотрит, смотрит, лишь бы зрительный контакт ни на секунду не прерывать, пока не позволяет себе вновь его поцеловать, губы своими распахивая почти насильно и глаза прикрывая. Они дышат так тяжело, словно пробежали пятикилометровый марафон; Ванечка, очаровательный донельзя и такой разгоряченный, сейчас нетерпеливо о чужой пах трется коленом, потому что сил терпеть ещё дольше нет от слова совсем. Избавиться от брюк, почему-то все ещё на теле художника присутствующих, не составляет никакого труда. Ваня почти скулит жалобно, ведь он слишком нуждающийся сейчас. Нуждающийся до раскрасневшихся щёк и вставшего члена. Дыхание спирает окончательно, когда Серёжа шлепает его так, что молочную кожу ягодиц жечь начинает ужасно приятно. Невыносимо. Это все какая-то бесконечная пытка, пока со стороны бездействуют. — Сделай уже что-нибудь, черт.. — он бровки домиком сводит, не в состоянии больше терпеть. Его возбуждение, точно так же, как и Сережино, на пределе. И только после такой жалобной фразы Пешков, чертовка, позволяет себе не сдерживаться. Чужую тонкую шею покрывает поцелуями, пока рука скользит вниз и член обхватывает, пару движений вверх-вниз делая. Ваня аж воздухом давится. Господи, как же хорошо. Разговаривать больше нет сил, потому что даже подобные ласки доводят до помутнения рассудка и пелены перед глазами. Серёжа облизывает вставшие соски, втягивает кожу, слегка покусывает, тянется свободной рукой — той, что уже не сжимает Ванино несчастное бедро до синяков — к податливым губам, которые русый охотно, но всё ещё застенчиво немного приоткрывает, впуская длинные пальцы в свой рот. — Какой послушный мальчик, — они пересекаются взглядами и Ване кажется, что вот она, его смерть. Пришла за ним в такой час, чтобы забрать душу бедного парнишки на тот свет. Потому что Сережа: нереальный, неописуемо красивый, чертовски горячий. И ещё миллиарды синонимов. Вообще-то подобные заявления касаться могут не только Пешкова, потому что Ваня, почти стонущий от двух пальцев в себе и пальцы на ногах от удовольствия подгибающий — чертово произведение искусства. Голос сбивается, становясь более тихим после каждого очередного толчка в податливое тело, а длинные ногти спину Сережи царапают, кажется, ещё глубже. Ваня выглядит невообразимым, попросту несуществующим. Выглядит как плод Сережиного больного воображения и предел его мечтаний. Однако в его реальности легко убедиться, когда он имя Сережи выстанывает из последних сил, голову на диван откидывая с глухим стуком. Говорить после оргазма не хочется обоим; короткий поцелуй в шею, быстрый взгляд по нагому телу, чтобы Сережа убедился в том, что все нормально, и чужая рука в его кудрях, поглаживающая нежно. Они любят, наверное. Точно ли любят? Вопрос остаётся открытым какое-то время. Ровно до того момента, когда Бессмертных оставляет еле ощутимый поцелуй в макушку, прежде чем провалиться в сон. Все становится понятно, как по щелчку: Сережа любит до луны и обратно, до беспамятства. Да и Ваня, кажется, тоже.