Лицо врага: Дверь

      Город умирал медленно — несколько месяцев. Он маленький, и его несложно убить весь сразу, но это надо делать аккуратно, бережно и рассудительно. Тайной службы теперь было даже больше, чем местной стражи, а в последнее время всё чаще казалось, что больше даже, чем местных жителей. И они не делали выбора, они просто хватали всех и обыскивали всё.       Её не искали — считали погибшей. Искали сообщников. Их не было. Город конечно же, закрыли сразу, заперли все входы-выходи, закрыли от телепортации, заплели по периметру щитами как стеной, действительно весь, Хеля никогда раньше не видела заклинаний такого масштаба, а вокруг ещё и сигнальный контур поставили, чтобы неуловимые сообщники не могли перелететь. Не выпускали из города, да и пускали внутрь тоже с долгими проверками, даже самих службистов — а вдруг неуловимые сообщники успели кого-то завербовать?       Сообщники, правда, были вполне уловимы. Неуместь — город небольшой, и тюрем в нём было немного, и все эти тюрьмы уже трещали по швам, а людей всё арестовывали и арестовывали. Потом начали увозить тех, чья вина была подтверждена.       Хеля не знала, какая у них была вина. Все, у кого она была на самом деле, покинули город ещё до того, как царь покинул столицу. Покинули все города, которые он должен был посетить. Хеля точно знала, что к его приезду она в городе осталась совсем одна. Даже без стольгородцев.       Что ж. Царь не любит, когда его убивают.       Кем была Хеля, не знал никто, но тихо ненавидели её все. Она тоже ненавидела себя тихо. Даже когда возникало желание прийти и честно во всём признаться, она понимала, что этим сделает только хуже — в отсутствие сообщников не поверят, но зато она подставит Хелю, единственного, пусть о том и не знающего, настоящего сообщника. Сдаст, вернее — она её уже подставила. Но если вдруг им удастся проходить в телах друг друга до победы Отрядов Будущего… В победу теперь верилось почему-то совсем слабо. Наверное, потому, что Хеля всё ещё слишком верила в себя.       Не смогла.       Стыдно почему-то было не за это. То есть, за это, но… не совсем. Стыдно было перед всеми, кого из-за неё схватили без вины. Перед своими, у которых теперь станет в разы больше проблем с тайной службой, и которых она даже не предупредила. Перед Хелей Белозёрной, которая в её планах сначала должна была умереть вместе с ней, а теперь вот оказалась неудавшейся цареубийцей, да ещё и мёртвой. Странно — до этого не было никаких мук совести: ну, умрёт Хеля — и умрёт, и что с того, очередная жертва во благо. А теперь вот стало за это стыдно.       Хеля Белозёрная ведь совсем не хотела во всё это лезть. А теперь вот оказалась замазана по самые уши, да ещё и не знает пока об этом, ведь наверняка эти события скрыли, да ещё и совсем одна — у неё-то нет Отрядов Будущего, у неё есть только Вера, которая, хоть и вроде как не чужая, но найти им обеим помощь не сможет. А ещё у Хели Белозёрной есть отчим. Он, конечно, сумасшедший и не выходит из своего замка, но выйти может. И выйдет. Как только узнает, что некая Хелена Белозёрная пыталась убить царя. То есть, ему наверняка уже сказали об это. Или не сказали, а пришли и арестовали? Или… пришли и не смогли арестовать? Про Неяндра Хорогова ходили такие легенды, что страшно становилось заранее, а тем, кто придёт его арестовывать, заранее хотелось посочувствовать. Вряд ли выживут. Хеля никогда его не видела, но представляла не иначе, чем всемогущим конкурентом самой смерти, управляющим армией неуничтожимых и владеющих магией мертвецов. Или чем-то вроде того. Нет, конечно Хеля понимала, что всё это сказки, а Вера и Хеля Белозёрная вообще говорили, что он безобиден, действительно не выходит не только из замка, но и даже из лаборатории, а мертвец у него один — мама Хели Белозёрной. От этого становилось только жутче и противнее, и в его безобидность совсем не верилось. Верилось только в то, что армию мертвецов он где-то прячет. Хеля Белозёрная соглашалась, что так может быть, а Вера смеялась и говорила, что это бред. Ну так и не Вера здесь падчерица самого Хорогова. Он ведь просто не мог не иметь таких тайн. Не зря же во время гражданской войны его называли Кровавым, и не зря же говорят, будто раньше он был тайным советником, а потом просто слетел с катушек настолько, что даже царь его начал бояться.       Только какая разница? Какая разница, кто он, что с ним и что он может, если своей проблемной падчерице он ничем не поможет?       Тут уже никто не поможет. Никому. То, что натворила она, уже никто не сможет исправить. Разве что вот прямо сейчас, ну, допустим, за неделю, случится переворот, кто-то другой убьёт царя, и вот тогда только может случиться что-то хорошее. Наверное.       Последнее покушение на царя было шесть лет назад. И Хеля как-то совсем забыла, что повесили две тысячи триста сорок семь человек и ещё около семи тысяч посадили. Вообще-то — население маленького города. А ведь она совсем не думала о том, что может случиться, если у неё не получится. Она думала только о себе. Мол, она в любом случае умрёт. А кто ещё умрёт, кроме Хели Белозёрной, она не думала. Какая же она была мерзкая эгоистка.       Даже сейчас она единственная была в безопасности. Мирея Марская, фаворитка царя, оказавшаяся даже более пугающим существом, чем Хорогов из рассказов, наложила на неё что-то странное, незнакомое, неснимаемое и не менее страшное. Хеля была невидима, она свободно проходила через предметы и людей, хотя спокойно касалась почти всего, чего сама хотела коснуться. Она будто бы стала призраком. Временами она даже думала, что это ей всё только кажется, а на самом деле она просто умерла и стала призраком, но это, к сожалению, не могло быть правдой — ей всё ещё нужно было есть и пить, она могла плакать и чувствовать боль, и от неё разбегались крысы. Они её видели, в отличие от людей. Или чуяли. Какая разница.       Наверное, это Марская её так наказала. Она ведь говорила… Она ведь говорила. Говорила, что Хеля уже умерла, но ей придётся с этим жить. Она это имела в виду? Или?       Хеля ходила по городу призраком. Она могла ночевать где угодно, брать что угодно, проникать куда угодно. Разве что из города выйти не могла — ещё одно подтверждение того, что она жива. Да и если бы могла… Она не хотела.       Она вообще уже ничего не хотела, но, почти как настоящее привидение, ничего не могла.