Братские узы

1990 год Юра бежит так быстро, как только может, с трудом переставляя ноги, дыша как собака — он давным-давно так не бегал, будто ошпаренный, бежит как на свадьбу, вот только у него скорее похороны и желание убедиться, что всё ещё в порядке, что брат ещё жив. У него в руках сумки тряпичные большие, те самые старушечьи, которые ненавидят все — настолько много места занимают в автобусах, но сегодня он и сам ходит с ними везде. Билет на поезд Челябинск-Уфа дороже, чем автобус с пересадками по часу, но зато быстрее, и чёрт бы с этими деньгами, мысли о них у Юры не возникают — мысль лишь о том, как добраться до пятого этажа и не задохнуться. Переставлять ноги с каждой ступенькой всё сложнее и сложнее, мышцы гудят, лёгкие болят и жгут, стоит ему дышать чуть глубже, давится воздухом, кашляя так, что точно всех жителей дома распугал. По лестнице Юра уже и не бежит, идёт кое-как, прислонившись к стене, сумки в руках ощущаются гирями по несколько тон каждая. В дверь он стучится лбом, ибо руки отсохли и не могут подняться даже, он кажется, упадёт вот-вот, но держится ещё, жажда мучает его, сглатывает слюну, но не помогает, сухость во рту не проходит. Дверь медленно открывается, и он чуть не падает на пол бетонный, прямо как безжизненное тело, но хватается за косяк мёртвой хваткой. — Я… Вод… Воды… Принё. с… — говорить полноценно не может, на каждом слове делает паузу дыша часто, всё лицо горит, а глаза словно прямо сейчас выпадут из глазниц. У Даниса вид не лучше, помятый, посеревший, никак не вяжущийся с его характером. У него круги под глазами зелено-синие, точно такие же размером, как и у самого Татищева. Он легко хватает сумки, Юру за ворот, заводя в квартиру. У Агиделя на кухне множество банок трёхлитрового сока, бутылки от газировки, алкоголь — Юра смотрит на всё это с жалостью, ему не привыкать уже к выбросам и пиздецу в регионе его, но Данис не он, пусть и к пиздецу тоже привыкший. Юра расставляет бутылки на полу, Данис одним движением открывает бутылку с водой, жадно глотая воду, словно месяц в пустыне пробыл. Вода бисеринками скатывается по подбородку, и даже эти капельки он останавливает рукой, поднося к губам. — Сколько дней уже? — Четыре дня, Юр, четыре дня, — у Даниса голос замученный, хриплый, глаза красные от недосыпа, а руки дрожат мелко, едва заметно — у Юры и у самого такое состояние постоянно, но со стороны это выглядит слишком печально. Он вздыхает — об утечки фенола он и сам недавно узнал только, и сразу в Уфу, настолько скоро насколько оно возможно. Тащился с бутылками воды в сумках — по десять литров в каждой — кое-как нашёл билет на поезд, ибо на кассе говорили, что все проданы. Боялся приехать уже на похороны, а не увидеть живого брата. Смеётся, ну какие похороны от утечки фенола, не АЭС ведь взорвалась, но всё же беспокойство в груди не уймётся. Сейчас как в детстве, в тот тихий и размеренный восемнадцатый век, когда безмолвной поддержкой Данис утешал его — вот только роли поменялись. Сейчас безмолвно поддерживать Юра, боясь сказать что-то лишнее да невпопад, ведь может легко, молчит, закусывая нижнюю губу. Данис тоже не говорит ничего — потому что о том, что это пиздец они в любом случае знают. — Да не парься, братух, выживем, всегда выживали, — Юра даже не закуривает, боится спугнуть данный момент, да и потом по шапке прилетит — Агидель курит только на балконе. 2000 год Данис тащит Юру как мешок картошки — за шиворот, почти волоча по земле, тащит, не обращая внимания на косые взгляды. Юра не сопротивляется — сопротивляться бесполезно, если Данис что-то хочет сделать, он берет и делает. Берёт и заставляет, достигая своё. У Татищева ныне ни сил, ни воли нет, поддаётся чужому влияния по щечку пальцев. — Не ссы, Юрец, все нормально будет, — Данис говорит как он сам раньше, вовлекая Костю во всякое, фраза, словно прямиком из детства, но нет, уже не девятнадцатый век, а двадцать первый на пороге. А в воздухе всё также мелькают нескончаемые девяностые. Юра привык, что брат его тащит на концерты часто, словно это имеет какой-то прок, будто откладывает его желание выблевать лёгкие к чертям собачьим. Он привык медленно, плетясь за Данисом, шагать к «Жёлтой подводной лодке», больше особо никуда они не ходили, а место располагало, и выпить, и закурить. Татищев не был высоким ценителем искусства, но его мнения никогда и не спрашивали, говорили: «Ты так сдохнешь от заводов и дома, погнали», — и он ехал, в любом случае бы поехал. Вот только Агидель не знал, что кроме завода и дома у Юры были попойки с Ильёй, проблемы и разбирательства с Костей — о чём впрочем, ему не знать лучше. У Кости тоже проблемы на каждом шагу, часть из которых он сам себе и делал. Ещё была Анюта — его милая Анюта, за которую он боялся больше, чем за себя, девяностые не жалеют никого, и её тоже не пожалеют. Юра оглядывается через плечо: ноги затекли находиться в полустоячем положении, спина ноет и болит быть согнутой, он фыркает, вырывается и шагает сам вслед за Данисом — потому что старший брат хуйни не посоветует и не сделает, точно не должен сделать. У Даниса карманы олимпийки отвисли к низу, словно что-то тяжелое там — Татищев сглатывает, потому что как боец он никчемный уже лет так сорок. — Мы просто идём на концерт, понял? — у Агиделя голос с нотками металла, так говорил Костя, когда дело было дрянь, и он вновь уходил с братками на разборки, или когда дело касалось Шурика — разницы особой он не выдел меж ними. Юра сжимает в кармане косухи кастет, подаренный Данисом ещё семь лет назад, услышав, во что хочет ввязать их всех Костян — подарил ни как оружие, скорее как подкову на удачу, правда подкова в это время слишком непрактична. Юра чувствует пиздец, как только видит вывеску «Жеспар» — всё в нём трубит о предстоящей опасности данного места, предвкушая дальнейший исход события. Внутри заведения темно, воняет табаком, едва различимые фигуры официантов снуют из стороны в сторону. Он достаёт пачку сигарет, автоматически закуривая, сама атмосфера способствует этому, а также желанию пробить себе голову чем-нибудь по тяжелее. Данис коротко кивает какому-то мужику, уходя вглубь — Татищев не спорит, молча следует за ним, только материться хочет сильно, оттого, куда его привели. Потому что если он тут сдохнет, то слава Богу, но детей не на кого оставить. — Да не парься, мы правда пришли на концерт, — он хлопает по плечу, скрываясь в темноте помещения, сливаясь с ней, такого Агиделя он помнил ещё с детства, со времён восстания Пугачёва, невыученной нотной грамоты и гражданской войны, и становится не по себе ещё больше. Ибо Данис хороший брат, но никто не знает, что от него ожидать. Он заказывает виски, чтобы покрепче и в голову не лезли не нужные мысли о грядущем, о Косте, об Ане и их тяжелых отношениях, но отчего-то мысли становятся только тяжелее, запах сигарет не раздражает, а успокаивает. Закричать хочет он от всего, что навалилось в один момент, и всё не проходит никак, но молчит — голоса нет, как и сил. Костяна посадят скоро, если не прекратит хуйню творить, а он не перестанет, пока времена не сменятся — нутром чует. Аня убиваться по нему будет, а Юра возьмёт да прибьёт его к чертям собачьим, даже если сам Костя в этих чертей и Бога не верит. Сцена в один момент заливается теплым желтым светом, Юра оборачивает голову в ту сторону машинально, а там уже концерт начинается, а он всё ещё в мыслях своих витает. Это не похоже на «Жёлтую подводную лодку» — тут сцена явно выраженная, помещение больше и чаще в глаза бросаются бандиты отпетые — это не «Жёлтая подводная лодка» тут алкоголь в разы лучше как и закуска к нему. Юра усмехается — уж слишком это место прогнившее для певицы поющей о любви, слишком смешно выглядят все эти бандиты, слушающие девичьи наивные песни. Он со стороны выглядит похожим образом — заебанный жизнью, называемый наркоманом бабками и молодыми матерями, шарахающиеся от его кашля, чуть ли не кричавшие: «Туберкулёзник!», — а он им лишь в ответ: «У меня рак лёгких, идиоты!» Татищев непроизвольно отстукивает ритм пальцами по столешнице, слегка качая головой, там, на заднем фоне кричит кто-то, а он полностью погружен в музыку, вслушивается в каждое слово, медленно отпивая виски смакуя вкус. Рядом Данис о чём-то говорит, но не слышит из-за музыки и криков молодых. Он полностью сосредотачивается на атмосфере данной, это не похоже на привычные бары, в которые таскает Данис, оно и не плохо — жить можно. Он себя к излишне романтичным людям не причисляет — всё это стерлось с сороковыми и пятидесятыми годами, но сердце трогают наивные фразы в песнях и спокойный голос. «Косте бы понравилось», — хочет он сказать, но молчит, Агидель не любит разговоры о Уралове, не говорит об этом, но по глазам видно. Смотрит на него подозрительно, не говорит с ним, стараясь держаться подальше, и Юру тоже тянет за собой. Он не понимает реакции Даниса, отмахивается, но Костю не бросает — потому что всё ещё друзья, даже если один из них ебанулся. — Ане бы не понравилось, — говорит он легко. Аня любит музыку по тяжелее, чтобы било по мозгам, а не нежные песни о любви, что до слёз почти доводят. «Курить, значит будем дольше жить», — Юра усмехается с данной фразы, крутя в руке сигарету не решаясь закурить — курить он курит, а жить отчего-то ему уже немного, загнётся скоро, несмотря на то, что города не умирают. В кармане кастет приятно обжигает холодом стали, он ласкает его мозолистыми от работы руками — надеется, что не пригодится, ведь Уфа не Екатеринбург, тут нет Уралмаша, нет столько же всюду снующих группировок. И чувствует он тут себя как давным-давно в детстве: будто всё будет хорошо, а Данис главная опора в этом огромном мире, но тут же откидывает это наваждение — с тех пор слишком много воды утекло, и погрязли все они в проблемах по горло. И он, и Данис, и Костя. Даже у Ани проблем выше крыше, но не говорит о них вслух, ему так точно не говорит. Голова приятно кружится, силуэты размываются, превращаясь в блики, дышать становится тяжелее, а воздух все также маняще горький от сигарет. Ему впервые за долгое время становится хорошо — не хочет сдохнуть поскорее, не хочет, чтобы его машина переехала поскорее. Он чувствует, как по спине хлопает Данис, что-то говорит, но сквозь пелену сонливости ничего не слышно и не видно. Вновь чувствует себя мешком картошки, когда его тянут куда-то, он ноги едва может переставлять — упадёт, если держать не будут. Но сейчас это чувство так приятно, что он отрубается на ходу без желания умереть поскорее.