Моя болезнь.

Вечный лёд, эвтюмия арктической зимы это то, чем перестаёшь дорожить, когда это входит в повседневную обыденность. Идёшь на работу, бываешь на работе, идёшь с работы, а может быть работаешь вообще на дому или у себя дома – не имеет значения. Завариваешь кофе и ешь свой завтрак, завариваешь чай и ешь свой ужин – это не утрата смысла жить, это привычка, это закон и алгоритм, прямо как в математике.

«Я не люблю изменения. Если сегодня мой завтрак был ровно в шесть, то и завтра должен быть в шесть, послезавтра… всегда. Изменения вызывают злость. Но почему не вызываешь злость ты?»

Эзоп всегда ложился один, в детстве никто не читал ему сказок на ночь, когда мать покинула его, он был совсем маленьким, а дядя строгим учителем, которого даже дядей было страшно назвать, не говоря уже об отце. Джерри сам просил называть себя исключительно наставником, чувство собственной важности иль нежелание связывать кровными узами себя с этим бестолковым ребёнком? Эзоп не задумывался, он выполнял беспрекословно все наставления и даже просьбы, словно неоспоримые указы. В этом послушании он находил свой безмятежный покой, а чего ещё нужно? Любви? Это абсурд. Даже воспоминания о материнской ласке не могли успокоить душу ребёнка, всё, что могло принести ему настоящие умиротворение и удовольствие – любимая работа, хоть и вовсе не по годам она ему была.   Тогда почему он здесь? Что Виктор делает в кровати Эзопа? Он не против, чтобы тот посетил его голову…

«Ты видишь все эти опухоли, воспаления и болезни человеческие? Я медленно умираю… но паразиту внутри меня выгодно продолжать мою жизнь и этот паразит – ты.»

  Глубокий поцелуй сопровождает тяжёлое дыхание двух парней, что сейчас находятся на волоске от принятия на себе тяжкого греха. Но мы не нужны Богу, он как отец бросил и ненавидит нас, поэтому мы должны жить так, чтобы не осталось после сожалений. Эзоп кладёт руку на шею Виктору и приобнимает, чуть наклонив голову и продолжая сие действие. Чужой холодный крестик цепочкой ложится на чужую грудь. Это не было признаком веры – это было богохульство и насмешка над самим Господом. Связь этих губ стала реже и прерывистее, пока Виктор совсем не отстранился, прильнув к чужой шее, игриво проведя мокрым языком по сонной артерии Эзопа, заставляя его вздрогнуть и томно вздохнуть. Нахмурив брови, Эзоп сжал чужие волосы в кулак, а голову его посетила спонтанная мысль, обвеянная необъяснимой капелькой страха. Открывать сонную артерию – прямой путь к смерти. Такая нежность к столь уязвимой области человека только больше возбуждала своей метафоричностью вечной игры жизни со смертью. Любая нежность – обращается в острую боль, которую нужно принять. – Виктор… – шепчет Эзоп возлюбленному на ухо, опуская собственные руки вдоль чужой спины, ощупывая её кости, чувствуя напряжённые лопатки и позвонки опорного аппарата через льняную ткань. – Это приятно. Виктор лишь молча улыбается, достаточно резко хватая парня за линию подбородка и оттягивая чужую голову вверх, оголяя всю шею Карла. От впадинки соединения двух ключиц Гранц повторно проводит языком вплоть до подбородка Эзопа. Эта зона и вправду была самой эрогенной на теле парня, он вновь содрогается и сжимается, выдав обрывистый стон. Последние две недели Виктор и Эзоп явно зачастили с подобными играми – от былого смущения словно не осталось и следа. Раньше в письмах они обменивались лишь дружественными и учтивыми словами, скрывая истинные чувства в виду собственного же незнания и неуверенности, однако, когда сейчас всё стало ясно, словно солнечный летний день, неловкость начала всё стремительнее и стремительнее рассеиваться. Даже в письмах они позволяли себе некоторые пошлости, что только подпитывало желание обоих. После матчей всё чаще и чаще они начали уединяться вместе под покровом ночи, дабы уберечь себя от лишних взглядов. Их система сообщений и встреч походила на спланированное преступление ради забавы, ведь это было не в тягость обоим, а даже наоборот – словно тайная переписка, а тайные письмена мы любим все, тем более те, что никогда прочитать боле не сможем. И эти письма были долгими, долгие прелюдии, долгие нежности, долгие поцелуи. Оставить в памяти больше сердца и запечатлеть на сетчатке глаз друг друга больше кожного покрова, ушами помнить каждый вздох и стон, сходящий с чужих губ. Это было не просто веселье. Желание и вожделение – есть оно. Это испытывают люди, когда любят? – Т-так? – Виктор робко и очень тихо спросил, глядя на Эзопа чуть прищуренными глазами исподлобья. – Ммх… Угу.. – Эзоп смущённо промычал себе под нос придвинувшись ещё ближе, так, что между их грудями не оставалось больше расстояния. Это было нечто на подобии объятий, но без рук, потому что они были заняты совсем другим. Эзоп, сидел на коленях Виктора, положив одну руку Виктору на плечо, а другую на его ладонь, что обхватывала их горячую плоть. Гранц водил по ней пальцами, неспеша, но достаточно надавливая, чтобы доставлять друг другу удовольствие подобными действиями. Решив немного поддразнить партнёра, Виктор надавливает на чужой член у самой верхушки, в ответ получая совсем нескромный стон. Эзоп сжимает чужую ладонь и оттягивает её вверх, немного недовольно глядя на Виктора, на что тот в ответ ехидно улыбается, толкая обиженного на кровать. Пепельные волосы распластаются по мягкой подушке, пока удивлённые серые глаза устремились в лицо Виктора, который не теряя времени, уже пристроился меж чужих ног. Эзоп ели заметно улыбается, прижимаясь к чужому паху плотнее. – Не останавливайся, Виктор. – по тону высказывания было понятно, что младший явно вошёл во вкус. Молчаливый кивок.  

«Новые ощущения — это так страшно, но если их даришь мне ты, я не чувствую опасности.»