Иллюзия свободы

Цирк — великое представление, когда трепещут яркие огни, и клоун с смешной гримасой глупо вспотыкается, хохочет и потирает поясницу, когда Мэй Няньцин ловко шагает по канату и покручивает обручи на руках, балансируя на верёвке. У Цзюнь У каждый раз сердце замирает. Верёвка такая хрупкая, едва ли выдерживает натяжения даже этой танцующей пушинки. Цзюнь У просто давно свыкся — цирк стал ему пристанищем, жизнью и всем, чего ему всегда не хватало. Вот только искусственность давно пропитала цветные стены шатра, ниточки костюма и тонны косметики, которые с утра до вечера скрывали лицо. Фальшь была везде — жёлтые лампы мало походили на солнце, животные, чьи тощие тела были исполосованы шрамами — на тех счастливых зверушек с детских книжек, акробаты, одним из которых он был сам, у них руки и ноги были перемотаны бинтами из-за мозолей — чтобы показать из себя талантливых и ловких кукол, которые парят под куполом цирка. Ему и Мэй - Мэю подрезали крылья. Но ведь они у них были? Цзюнь У любовался улицей снаружи и двумя майнами, что чирикали на ветке. Почудилось, словно их трель вновь заводит его давно остановившееся сердце, вот только металлический голос быстро разбил это наваждение. Маска вновь на лице, а крупицы души вновь рассыпаны по грязному полу и растоптаны. Мэй Няньцин почти неуловимо махает ему рукой, и изломанная улыбка выползает на губах. Цзюнь У потуже затягивает корсет на своей талии, спрыгивает с высокой планки, делая переворот и подхватывает под талию возлюбленного, наклоняя над пропастью. Иногда ему кажется, что одно дрожащее движение - и это хрупкое тельце упадёт вниз, став кровавым месивом. Цзюнь У даже не помнил, чувствовал ли он когда-то что-то больше, чем обтянутые кожей кости. Мэй Няньцин всегда был крайне утончённым, мерно плывущим сквозь дешёвый ситец для костюма. Юноша бесконечно нежно поцеловал любимого в мочку уха, буквально упиваясь близостью с любимым человеком. Почти незаметно, почти неощутимо, и прыгнув с Мэй Няньцином вниз, ухватился за самый последний канат, над самой пустотой. — твои глаза настоящее золото, мой маленький принц. — ласково щебетнул свет его жизни, и высвободив ладонь, спрыгнул вниз на тренировочный батут. Над ними даже не горели огненные кольца, в силу экономии керосина и спичек. Но пульсирующее в венах беспокойство не давало покоя. Цзюнь У совершенно не желал исполнять со своим любимым этот номер. Не из своего страха за жизнь, а из беспокойства за Мэй - Мэя. Цзюнь У взглянул на него с искренней нежностью, прыгнув следом. Весь мир, озлобленный и злой, больше не имел значения, когда это согревающее солнце было рядом. А холодно было по настоящему до ужаса, и в старых вагончиках заметно прохудилась и протекала крыша. — я сегодня посчитал свои деньги. И у меня хватит нам на еду. — Мэй - Мэй. Давай лучше сбегаем и тайно что-то возьмём поесть, чем отдадим на еду? Например...возьмём тебе хорошие ботинки. У тебя постоянно ледяные, холодные ноги. — откровенно беспокойственно проговорил молодой человек, целуя худые кисти. Цирк был одной сплошной мечтой — шумной, яркой, звонкой. Он переливался светом разноцветных огней, голосами животных и их нарядами, энергичной музыкой и смехом. Цирк воодушевлял, дарил надежды, поднимал к солнцу и позволял расправить крылья, которые Цзюнь У каждый раз просил на Новый год. В цирке печали таяли, а грусть развеивалась в потоке невероятного счастья, которое расцветало в сердце и растекалась по венам. Он думал, что цирк - путь к тому, чтобы выжить. Думал, что горячая еда навсегда, и доброжелательность лиц будет сопутствовать всегда. Но как же он ошибался. Цзюнь У никак не мог вспомнить тех далёких дней, воспоминания о которых всегда дарили ему свет и тепло. Разве может цирк дарить радость? Окрылять и возносить на вершину мечтаний? Он хотел в это поверить, глядя неописуемый восторг на лицах маленьких детей, ради крупицы этой веры готов был отдать всё, что у него было. Вот только она так и не приходила. Может, у него просто не было ничего? Ничего, кроме его трепетного Мэй - Мэя, что нуждался в защите от рукоприкладства управляющего цирка, оскорблений и холодов. Мэй Няньцин был единственным, из-за кого он ещё не ушёл в холодную метель, чтобы покончить с собой, умереть где-нибудь под мостом у холодной реки. — нам нужно выплатить за жильё, обувь подождёт. К тому же, скоро ведь весна, правда? — глупо улыбнулся голубоглазый, поправляя свои каштановые, собранные волосы. Мэй Няньцин бы многое отдал, чтобы увидеть сияющую нежностью улыбку своего принца и лучистые глаза, как два гранённых топаза. Эта улыбка была теплее всех одеял и солнечных лучей, жарче пламени коста. — скоро, совсем скоро, Мэй - Мэй. Придёт весна, и я обязательно сорву тебе самые красивые цветы. — а потом мы сделаем одуванчиковое варенье? — обязательно сделаем. И может, даже вино. — с надеждой отозвался акробат, целуя покрытый холодным потом чужой лоб.

***

Белые крылья, что тянулись к небесам и поднимались ветер своими воображаемыми перьями. Цзюнь У не переставал мечтать о том, что когда-нибудь он сможет вспорхнуть подобно свободным журавлям, восстать из пепла жар - птицей, отбросив скелет изломленной майны о земную твердь. Клоун на сцене смеялся и каждый раз широко улыбался, и дети, оживлённо наблюдая за клоуном в цветастом костюме, озорливо выкрикивали что-то в его сторону. Их веселили его шутки и пантомимы, а радужный парик разгонял ночные кошмары, как и забавный красный нос. Однажды ему даже подарили цветы, выбежав на сцену. Тогда его вымученная улыбка, которую вблизи удалось разглядеть под красным гримом, показалась Цзюнь У слишком неестественной — он же такой хороший и такой радостный, как он может грустить? На самом деле, может. Чем счастливее выглядит человек — тем выше он карабкается за иллюзорным счастьем для всех остальных, и тем больнее ему разбиваться. Цзюнь У ловко подкинул Мэй Няньцина над собой в огненное кольцо, и тот должен был повиснуть на одной ноге, как вдруг послышался треск — канат оборвался, роняя за собой ту самую сияющую пушинку. — Мэй - Мэй! Взгляд пустой печали топит свои радужные сны, утихает и плывёт подальше от мечты, и от этого совсем не сладко. Мэй Няньцин не успел ухватиться, и упал в эту чернильную темноту, оставшись тем самым мешком из крови и костей. Цзюнь У выпал из реальности. Кошмар из его сознания уже выплыл и распался на мелкий гравий, теряясь по углам, но он ничего не мог поделать с возникшими чувствами, которые тянулись вьюнами из тех снов в эту реальность, оплетая его по плечи, сдавливая тысячами стебельками грудь в попытках достать до сердца, что, сходя с ума, билось о рёбра. Цзюнь У всегда улыбался широко для своего Мэй - Мэя, но теперь его взгляд был мёртвым, глаза, когда-то сиявшие янтарем под лучами солнца, поглащали своей беспросветной бездной. Живое зрелище раздирало заживо кожу, заставляя заходиться в немой агонии и скрежете. Он словно оглох и онемел, находясь вовсе не на балке, а в тех самых чёрных водах, что почти настигали его во снах, на дне этой мглы, в которую он так боялся отпустить Мэй Няньцина.

***

Глаза снова слезились от яркого света, а грим, скрывший усталость вновь размывался от солёных слез. Ему было горько. Он не помнил, что когда-то жизнь вела его вперёд на крыльях мечты — теперь лишь смутно представлялись две рваные раны на спине, из-за которых наверняка испачкалась бы белая рубашка. Впрочем, может, бордовый жакет скроет кровь? Об этом быстро приходилось забыть — ему снова было пора на арену, снова в безупречном наряде и с безупречной улыбкой на губах. То, что он потерял на этой сцене возлюбленного — не заставило свербиться чужие сердца. Одним артистом больше, одним артистом меньше — значит, меньше кормящих ртов и мозолящих пятен. Почему в груди такой мороз? А может быть люди и должны страдать или одинокий здесь только я? Цзюнь У представлял, как они бы шли по улице, медленно вдыхая свежий зимний воздух. Мороз пощипывал бы щёки, заливая их алой краской, и забирался бы в лёгкие. Город бы окутался предрассветными сумерками, под ногами тихо поскрипывал бы снег, а его Мэй - Мэй неприменно бы радовался, ощущая, как маленькие белые снежинки опускаются на ресницы и брови. Чувство в его мёртвой груди оказалось чем-то до боли бесконечным и щемящим, тягучим и до боли знакомым, родным. Словно бы его мать, о которой он совсем ничего не помнил, шла с ним по такой же зимней, пышно одетой в снега улице. Мэй Няньцин лишь немного не дожил до весны. И увидь он её этими прекрасными глазами — она бы точно зацвела ещё краше и ярче. Душа, благоухающая сладкими ароматами ягод и ландышей, чище подземных вод и ярче солнца...больше никогда бы не увидела цветение диких слив, и ласковую трель майн. Цзюнь У перестал бороться за свою свободу обрести новые крылья.