Моя метафора.

«Удар струи холодного душа о серебряный кран вызывал звук нечто на подобии звона церковных колоколов…»

Эзоп был горазд придумывать различные метафоры и красноречивые сравнения порой даже не самым подходящим друг другу вещам, эта привычка развилась у него ещё в глубоком детстве. Хоть и будучи больным ребёнком, такой способ был наиболее эффективен в его обучении даже в уже более осознанном возрасте, когда у обычных ребят такие пустяки уходят на второй план и подобные методы для них становятся сродни оскорблению. Но Эзоп был не обычным ребёнком — он явно отличался и в этом и была его беда. У других — игрушки, у Эзопа — книги. С раннего возраста, как только Джерри Карл твёрдо решил взять на себя ответственность за образование мальчика, Эзопу было вовсе не до обычных детских игр. Всё своё время ребёнок проводил за книгами, далеко не художественными, а научными и образовательными касаемо вопросов биологии, медицины, химии и прочих естественных наук. Джерри Карл не брезговал приводить своего маленького племянника на аутопсию, препарирование трупов, где показывал ещё неокрепшим детским глазам всю подноготную человека, всё то, что находится под покровом одежды и даже кожи, костей и самих тканей органов. Но такая картина нисколько не страшила мальчика — с не скрытым интересом он наблюдал и внимал речи наставника, видя в нём свет, охотно брал в руки органы «грязных» трупов, щупая и крутя с неподдельным любопытством в своих маленьких ладошках, словно это какой-нибудь плюшевый кролик. Ещё бы грязных. Маленький Карл даже и догадываться не мог, какими методами его дорогой дядя доставал всю эту мертвечину и как же жестоко он нарушал кодекс его профессии, гораздо преувеличивая свои полномочия. Среди людей о бальзамировщиках порой проскакивал нелепый слушок — некоторые люди думали, что люди этой изящной профессии проводят посмертное вскрытие тел и достают все органы из человека, оставляя лишь чучело, а потом только Бог знает куда они пропадают. Может, они их едят? Или создают макеты? Или же сдают в донорские отделения верша благотворительность? Любой бы бальзамировщик, услышав бы подобные присказки от души бы рассмеялся от того, насколько это абсурдно звучит, возможно скрыв за этой улыбкой легкое недовольство, что его обязанности вновь путают с другой не менее важной профессией. Джерри Карл рассмеялся бы так же… Только вот за улыбкой его была бы скрыта некая усмешка над наивностью этих простаков. Никто и представить не мог, кто же был этот интеллигентный и весьма добродушный человек на самом деле. Все были опьянены его речами. Но Джерри не был жестоким человеком, жаждущим кровопролития — у него была своеобразная философия, не слишком подходящая для жизни в социуме, не говоря уже о роли отцовства, что так внезапно упала на него. Он был строг, но справедлив, хоть и позволял себе порой некоторые подлости… Ортодоксальность — удел ограниченных. Джерри позволял себе мягкость и похвалу по отношению к мальчику, а иногда, когда заканчивал с работой раньше времени, и вовсе составлял ребёнку компанию в чтении книг, порой даже принося художественную литературу, правда вот Эзоп вовсе её не ценил и считал скучной. В раннем детстве мама читала ему сказки на ночь, но они были безумно скучными, потому мальчик даже не подавал вид заинтересованности, после чего мать и вовсе перестала его укладывать в постель, что обрекало ребёнка на всё новые переживания об одиночестве и на навязчивые вопросы к самому себе. Но даже несмотря на расположенность Джерри, Эзоп никогда не смог бы смело назвать его «отцом», да и сам Джерри Карл больше предпочитал такие обращения как «учитель» или наставник». Единственные развлечения Эзопа были исключительно с самим собой, как раз игры с метафорами, и самый любимый его троп был цветы, словно рождение жизни в существе. В своей книжке мальчик вычитал, что трупы, в ходе разложения становятся отличным удобрением для почвы. Чтобы претворить свои задумки в жизнь Эзоп отлавливал всяких мелких животных, вроде мышей и птичек, а если повезёт — белок и кроликов. Поймав зверюшку, он её усыплял ядом, который тайком крал из подвала дома, а после вскрывал бедняжке брюхо, набивая его цветами, предварительно, с особой аккуратностью, прямо как учил его дядя, вытаскивал все внутренности наружу. Такие поделки были безумно ценны для него, только после этой церемонии Эзоп мог похоронить зверюшку на заднем дворе сада дома Карлов. Но даже за любимым делом, Эзоп никогда не улыбался, лишь с холодом смотрел на проделанную работу, пока в душе его царило полное умиротворение и безмятежность. Именно этот взгляд и уверенность восхищали его дядю — он был уверен в том, что вырастил нечто прекрасное и благородное, столь же невинное и неосознанное, но в то же время и самую настоящую угрозу. В его верности и неосознанности и витал сам ужас — это была самая настоящая кукла, не подозревающая о том, что значение морали в жизни человека имеет совсем иное толкование, не такое, что проповедовал его дядя. И это касалось не только морали. Что значит для этого человека убийство? Благородная работа и сама метафора о двух берегах, что так бережно положил сам Джерри Карл в голову своего названного сына, этим самым добровольно приняв яд замедленного действия.    Эзоп всегда любил метафоры. В этом он навсегда остаётся тем маленьким мальчиком, приложившим голову на колени матушки, чувствуя, как слёзы её капают ему на лицо, а свисающие пряди щекочут нежные детские ланиты.

«…колоколов, что я слышал в детстве.»

  Когда Эзоп был ещё совсем маленьким, он вместе с матушкой ходил на мессы в церковь. В полдень обычно звенели колокола, а все люди собирались внутри храма, принести свои молитвы Господу Богу. Эзоп никогда не понимал, зачем это им, это место вызывало у него тревогу изобилием людей, однако за юбкой матери, под защитой её рук он чувствовал себя в безопасности. Если маме надо — значит ему тоже. Пока эта женщина отчаянно вымаливала свои грехи у Всевышнего, маленький мальчик был занят чем угодно после того, как сам провёл службу. Он был очень благовоспитанным юношей, всегда тихо сидел где-то в уголке, чаще всего за разглядыванием витражей, переливающихся различными цветами, что только бывают на свете, наблюдая за тёплым свечением с этих пластинок стекла.

Кажется, Эзоп снова потерял маму. Когда ты уже перестанешь быть таким бездумным, глупое дитя?

Теряясь, мальчик замечал отсутствие матери только тогда, когда некому было его защитить. Просидев за колонной под лестницей практически всё служение, которое мало было ему интересно, он рассматривал и ощупывал вырезы на облатке. Что-то в голове вызвало к ней неподдельное любопытство, если точнее, рисунок. Неожиданно кто-то вдруг подошёл к маленькому мальчику.  — О Господи! Мой милый мальчик, месса уже закончена. Где Ваша матушка? В ответ молчание. Эзоп с недоумением смотрел на обратившуюся к нему монахиню, отодвинувшись назад. Ему бы и самому сейчас не помешало бы знать, где его мать. — Не знаю. — Эзоп ответил честно, держа голову опущенной, что было неприличным жестом. Если бы не одежда Эзопа, то его можно было бы смело принять за бездомного мальчика, о чём и подумала в первую очередь монахиня. Никаких манер, скудная речь и скромность, одиночество и покинутость. Она положила руку мальчику на плечо, доброжелательно улыбнувшись, но в ответ Эзоп лишь отдёрнулся. Это смутило девушку, но она не отступила. — Пойдёмте же поищем. Не могла же она уйти без Вас? Иного выбора не оставалось. Он робко встал, чуть не шлёпнувшись обратно, так как дрожащие слабые ножки его подводили, взяв протянутую ему руку помощи. На самом деле, Эзоп в каком-то роде даже был обижен сейчас на свою матушку, за то, что она поставила его в столь затруднительное положение своим отсутствием. За то, что слово мать будет ассоциироваться у Эзопа с глубоко затаённой обидой в душе его винить нельзя. Оказавшись на пороге церкви, матери так и не оказалось. — Стоите тут? Рядом с Эзопом стоял взрослый мужчина. Мальчик, подняв на него голову, лица не узнал, хоть и голос был весьма ему знаком… у Эзопа была очень плохая память на людей. Мужчина пришёл в замешательство. — Снова моя сестра совсем не следит за тобой… — проговорил озадачено вполголоса Джерри Карл. — Как она не может до сих понять, что прощения нужно просить не у Бога, а у собственного сына. Эзоп был слишком мал, чтобы понять смысл слов своего дяди, потому в ответ на чужое бурчание, он протянул ему церковный хлебушек, вырезом к верху, в надежде услышать, что значит этот рисунок. — Мм? Что это у тебя? — Джерри взял протянутый служебный хлеб в руку. — Не хочешь есть это? Пальцем Эзоп надавил на рисунок, что прояснило ситуацию для дяди. — О, это крест. Эта Вафелька символизирует Христа, точнее, считается его телом. — Дядя объяснял, повернув в сторону ребёнка сам рисунок. — иначе это зовут «Хозяином». Эзоп молча забрал кусочек священного хлеба себе, положив его быстро в кармашек. Хоть он и не поблагодарил дядю и на лице его царило полное безразличие, однако любопытство его было всё же достаточно удовлетворено. Джерри взял мальчика за руку. — Ну? Пойдём теперь домой?

«С этого дня я больше не видел свою мать.»